— Успокойся! — улыбнулся иноземец. — С тобой говорит друг и о дружбе.

— Да не поляк ли ты все-таки? Не швед ли? Не вражий ли какой чухонец?

— Я — испанец, православный христианин, ибо служу православным господарям молдавским! — Иноземец достал с груди перстень с камнем, пускающим голубые огни, и, положив в ладонь, поднес к глазам воеводы. — Смотри на сей бриллиант. Если свет его помутится, стало быть, речь моя лжива. Впрочем, этот перстень назначен тебе, но об этом позже.

У Василия Васильевича в паху даже мокро сделалось от такого обещания. Он и вообразить себе не мог, сколько же стоит такой перстенек.

— Думаю, тебе известно, благороднейший Василий Васильевич, что господарь, твой тезка, Василий Лупу ныне свергнут и заключен? В Истамбуле, в Семибашенный замок… Его старшего сына ошельмовали, то есть подрезали перегородки носа, обезобразили, словно эта отвратительная казнь может помешать ему занять престол. — Иноземец снова поднес перстень к глазам воеводы. — Видишь, как чист, как безупречен этот драгоценный сосуд света! Но слушай теперь с особым вниманием. У Лупу есть еще один сын, совсем юный. Вот его-то и его казну мы собираемся укрыть в России, в каком-либо неприметном городе. Ты смекаешь?

— Смекаю, — кивнул Василий Васильевич.

— Пронск подходящ, чтоб укрыть князя и его казну?

Василий Васильевич стал красен, как рак в кипятке.

— Залогом нашей договоренности станет этот перстень. — Иноземец взял воеводскую руку и, примерясь, водрузил его на безымянный палец. Но тотчас спохватился и потянул перстень обратно. — Может быть, я ошибся в выборе?

— Упаси тебя господи! Не ошибся! — Василий Васильевич проворно подогнул пальцы.

— Ладейщики! — кликнул незнакомец лодочникам. — Вот вам за работу.

Отсчитал каждому по пяти ефимков и махнул на них руками. Ладейщики поспешили в лодку, подняли парус, и лодка скрылась за излучиной, будто ее и не было.

— У меня, однако, деньги на исходе, а предстоит еще неблизкая обратная дорога, — вздохнул ходатай молдавского княжича.

— Сколько тебе надо? — спросил воевода с готовностью.

Иноземец достал из-за пояса парчовый мешочек, подкинул на руке.

— Совсем тощий стал. Чтобы его подкормить, нужно талеров… двести.

— Двести? — поежился воевода.

— И коня еще, и дорожных две сумы, для коня и всадника, чтобы миновать ямские дворы.

Поглядывая на перстень, воевода отошел к своим людям, и один тотчас ускакал в город.

А уха между тем поспела, речная, сладкая ушица, из доброй дюжины всяческих рыбьих племен, от ершей до стерляди.

— Изволь, господин, отобедать со мною, пронским рыбарем, — пригласил воевода гостя, указывая на расстеленную на лугу скатерть.

И было вино к ухе, и были пироги, и всякая дичь, и полбока осетра.

— Выпьем первую чашу за государя за царя и великого князя Алексея Михайловича! — провозгласил воевода.

Выпили, и гость сказал:

— Когда наш государь пьет чашу за государя, то всегда стреляют из пушки, — и, выхватив пистолет, пальнул в воздух.

Вторую чашу пили за здоровье наследников господаря Василия Лупу, и по приказу воеводы все три стрельца, которые хранили тишину воеводской рыбалки, пальнули из пищалей.

Пока хлебали ушицу, прискакал из города слуга, привез деньги и пригнал оседланную лошадь.