— А на какой это ляд идти-то нам, выпучив глаза, за кудыкины горы? Плохо нам живется на стане, чтоб бежать, задрав штаны, ища погибель себе?

— Право слово! — воскликнула Варвара. — Живете вы любо-дорого — и живите, пока не трогают. На малую вашу силу — силу малую пошлют, а вот на большую — большую! Тогда уж не отвертишься!

— Не каркай! — ударил кулаком по столу Шуйский. — Сколько ни поживем — все наше. Волков бояться — в лес не ходить. А собрались мы в лесу не для отсидки. Что скажешь, Холоп?

— А что я скажу? Как решит Кудеяр, так и будет. Верность он нашу испытывает, вот что!

— А ну говори, кто против Кудеяра! — просунул в дверь голову свою Вася.

— Ты что подслушиваешь?! — накинулись на него.

Ванька Кафтан хлопнул Васю по спине.

— С такими стыдно в лесу хорониться!

— Ну и рука у тебя! — восхитился Вася. — Приходи в баню, веничками похлещемся. А то тутошних попросишь похлестать — хлещут и сами же потеют, а меня не пробирает. Похлещи, будь другом.

Загыгыкал совет, на том гоготе и иссяк.

2

По дороге слухи катятся, как ветер по ржи, как волны на реке. Быстра ямская гоньба, а слух все равно впереди. Седок на коне, слух на тройке. Седок на тройке, слух цугом.

В то утро в кабачке о хлебе говорили. По весне, мол, хлебушек вздорожает. Да и как не вздорожать — война. Про войну говорили, про Кудеяра. Разбойник, мол, до того разошелся, самого хана крымского ограбил.

Кудеяр послушал-послушал байки да и встрял в разговор:

— Брехня! До Бахчисарая далеко.

— Далеко-то далеко! — возразили. — А что делать? В России денег кот наплакал, а Кудеяру, чтоб оделить всех бедняков, сколько нужно серебра-то!

— Сказывай сказки! — крикнул только что прибывший ямщик. — Защитника нашли! Через Покровское, имение Собакина, ехал нынче — плач стоит в Покровском. Третьего дня нагрянул Кудеяр, забрал всю скотину и был таков.

— Врешь! — Кудеяр вскочил.

— Чего мне врать-то. Сам видел. Да вон седока моего спроси, он монах, зря уста враками сквернить не будет.

— Истинно, — сказал черный, не русского вида монах.

Кабацкий народ, поглазев на монаха, принялся обгладывать, как собака кость, самую свежую сплетню.

— В монастырь к Паисию от самого Никона ученого грека прислали. Тот грек все монастырские книги собрал и велел сжечь. Во всех книгах тех анафема завелась. Оттого и беда и напасти. Не Бога молим по книгам порченым, а темного царя!

Тут ямщик, привезший монаха, аж на пол плюнул.

— Ну что врете!

— Это почему же мы все врем — один ты правду говоришь? — подступился к нему обиженный рассказчик.

— Врете! Хоть мне молчать велено, да перед таким враньем устоять невозможно. Соблазн в твоих словах. Вот он, ученый монах, еще только едет книги считывать, а вы уже сто коробов наплели. Скажи им, отче!

— Истинно, дети мои! — Монах перекрестил сидящих в кабаке. — Закройте уши перед лживой молвой. Это сатанинский соблазн и наваждение.

Кудеяр встал и пошел к дверям.

Во дворе покрутился возле саней ямщика, привезшего монаха, сел в свой легкий возок и укатил.

3

Кудеяр едва шевелил вожжами. Лошадь не торопилась, и мысли у Кудеяра были тяжелые и медленные.

«Назвал себя человек Холопом, видно, знал, что холопская у него душа. Поднимешь ли с такими крестьян на царя? Бояре грабят, а дворяне пуще. Бежать бы от грабителей к свободному человеку Кудеяру, а он тоже грабит! Берегись, Холоп!»

Прилила кровь к лицу, виски заломило.