Я спустился на землю, подошёл к индейцу. Побили его достаточно сильно, круглое скуластое лицо распухло так, будто его покусали дикие пчёлы. Он был пьян, от него разило застарелым перегаром и чем-то неприятно кислым. Был бы трезв, наверняка что-нибудь сломали бы, а так можно сказать, что он отделался лёгким испугом.

Индеец продрал глаза ровно в тот момент, когда я подошёл заглянуть ему в лицо.

— Ха! Белый! — фыркнул он.

Он начал подниматься на ноги, преодолевая земную гравитацию и прочие трудности сильного алкогольного опьянения.

— Думаешь, спас меня? — хрипло произнёс он. — Думаешь, ай какой хороший белый! Наслаждаешься своим белым превосходством?

Похоже, я начал понимать, за что ему начистили рыло.

— Думал небось, спасу индейца, а он яблоком станет! — продолжал ворчать он, пока я наблюдал за его попытками встать.

— Яблоком? — хмыкнул я.

— Яблоком! Красным снаружи, белым внутри! — пояснил индеец. — Нет! Я же краснокожий, инджин, урод из прерии, белым мне всё равно не сделаться! Хоть и в Тусоне столько лет живу! Не в прерии, нет!

На мгновение я даже пожалел, что вообще встрял в эту драку, но последняя его фраза заставила меня задуматься. Этот алкоголик может даже оказаться полезным.

— Ну-ка, пойдём, — сказал я, стараясь увести его подальше от салуна, из которого за нами наблюдали.

— У тебя выпить есть? — спросил индеец.

— Есть, идём, — сказал я.

Если он знает нужного мне человека, я поставлю ему столько выпивки, что он сможет пить до отключки, блевать, а потом пить снова.

Мы отошли на некоторое расстояние вниз по улице, едва ли половину квартала, как индеец вдруг остановился и начал беззаботно мочиться на стену ближайшего дома. Ладно хоть прохожих было не так много, но мне всё равно стало не по себе. Стыдно стало, за него и за себя. Но говорить что-то всё равно было уже поздно. Пришлось дождаться, когда он справит нужду, и только после этого идти дальше.

— Так ты говоришь, давно в Тусоне живёшь? — спросил я. — Знаешь, наверное, всех?

— Это меня все знают, — произнёс индеец. — Так и говорят, Рахомо-инджин, тебя уже все знают, мы тебе наливать не будем.

По-английски он болтал довольно бегло, с акцентом, но я прекрасно понимал каждое слово.

— Я ищу одного человека, — сказал я.

— А я ищу, где можно выпить, — сказал Рахомо. — Проклятый виски, проклятый джин, проклятый ром. Ненавижу их.

Ясное дело, борется с алкоголем путём его уничтожения. Чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган. Мы зашли в неприметный переулок, и я достал из своей сумки маленькую чекушку виски, из собственных запасов. У индейца тут же загорелись глаза.

— Его зовут Луис, он мексиканец. Вне закона, из банды Хорхе Мартинеса, — сказал я.

Рахомо запустил пятерню в сальные чёрные волосы, поскрёб в затылке. На помятом лице отразилась работа мысли, нахмуренные брови сошлись в одну точку, бронзовое чело пробороздили глубокие складки.

— Может, и знаю, — после некоторой паузы произнёс он. — Здесь не так много мексикашек.

— Покажи, где он живёт, — попросил я.

— Сначала выпить, — заявил Рахомо.

Я протянул ему чекушку, индеец ловко свернул пробку зубами и жадно присосался к кентуккийскому бурбону. Острый кадык заходил вверх-вниз, и Рахомо одним залпом осушил всю бутылку, после чего икнул и отключился.

— Твою мать, — буркнул я, глядя, как он оседает на землю, прямо там, где стоял.

Лучше бы я начал расспросы с тех парней или вообще, как обычно, заявился бы в один из салунов, пытаясь разговорить бармена. Бармены всегда в курсе событий.

Возник вопрос, что делать с этим телом, которое теперь могло только мычать.