Уилл заметил, как раздраженно дернулась челюсть Гийома Парижского. Один из доминиканцев перекрестился. Уилл понимал, что, отрицая сказанное, положения не изменишь. От Ногаре пощады не жди. Но может, попытаться воззвать к милосердию Гийома Парижского и избавить невинных от тяжких испытаний? И вдруг потом вмешается папа? Он направил взгляд на высокого доминиканца.

— Да, братство «Анима Темпли» действительно существовало, и я когда-то являлся его главой. Но ереси в нем не было никакой, а лишь одна приверженность к миру. К сожалению, после того как я покинул орден, малая горстка людей исказила первоначальные цели «Анима Темпли». Но и их нельзя назвать еретиками: они просто впали в заблуждение. Их можно обвинить в алчности и высокомерии, но не в преступлениях против веры. И пусть их судит тот, кто имеет над ними власть. Его святейшество папа. Как я сказал, этих людей было мало. Поэтому избавьте от мучений остальных братьев. Они ничего не знают ни о какой ереси, в том числе и великий магистр.

— Тебе ведомы имена этих немногих людей? — сурово спросил Гийом Парижский.

Уилл задумался над ответом, но вмешался Ногаре.

— Не позволяйте ему дурачить себя. Он пытается нас отвлечь. Ты слышал, что я сказал? Жак де Моле вчера во всем признался.

Уилл сузил глаза.

— Если тебя привязать к дыбе, ты тоже признаешься в чем угодно.

На щеках Ногаре вспыхнули красные пятна, но он сдержался.

— Меня радует столь быстрое получение твоего признания, Кемпбелл. Надеюсь, и на другие вопросы ты ответишь так же охотно. Это очень важно для короля. — Он махнул гвардейцам. — Разденьте его.

Гвардейцы быстро сорвали с него рубаху и штаны и подвели к столу на козлах с металлической воронкой и кувшином.

— Где казна, Кемпбелл?

— Понятия не имею. Спросите у рыцарей.

— Я спрашивал. Они говорят, ты участвовал в ее похищении. — Голос министра подрагивал от злобы. — В ту ночь, когда твоя шлюха дочь стащила со стола короля свиток с приказом. Этой суке мало перерезать горло!

Уилл дернулся, начал яростно сопротивляться, но гвардейцы, умело заломив руки, пригвоздили его к столу. Один инквизитор взял кувшин, другой воронку.

Ногаре наклонился. Уилл ощущал его смрадное дыхание.

— Где казна?

Уилл пытался отвернуть лицо, но гвардеец крепко держал его голову. Инквизитор вставил ему в рот воронку, другой начал лить из кувшина воду. Уилл конвульсивно извивался, но вода лилась и лилась. Остановить ее он не мог. Уилл задыхался, тонул в ней, умирал, а Ногаре повторял ему в ухо снова и снова:

— Где казна? Где? Где?!

Лувр, Париж 24 декабря 1307 года от Р.Х.

Дверь камеры с шумом отворилась. Уилл дернулся, попытался приподняться, но едва смог пошевелить ногой. Голод и пытки совсем лишили его сил. Трое гвардейцев подняли его на ноги. Один надел на него грубую шерстяную тунику и потянул вниз, желая прикрыть истерзанное тело. Их прикосновения отдавались жгучей болью. Уиллу казалось, его кожу царапают острые когти. К нему никто не заходил несколько недель, и он надеялся спокойно умереть. Значит, еще не конец. В последний раз они всаживали свои инструменты в самые чувствительные места его тела, и он несколько раз терял сознание. Уилл молил Бога дать ему силы перенести то, что мучители придумают на сей раз.

В его ушах звучал мерзкий голос Ногаре, когда министр, не скрывая удовольствия, рассказывал про некоего рыцаря, чью ногу натерли жиром и положили на угли жаровни, а потом, когда она отгорела, принесли ему в камеру в сумке. В лихорадочном сознании Уилла возникали образы людей, изувеченных, лишенных конечностей, ползающих и стонущих в камерах по всей Франции.