Поцелуи участились, слившись в один непрерывный поцелуй. Изнемогая от страсти, они растворялись друг в друге, погружаясь в безграничный поток любви. Райс следовал на фаллический зов своего тела, зная, что и женщина слышит его: она прижималась, льнула к нему в желании, силой не уступающем его собственному.

Рука Райса потянулась к пуговке на платье женщины, потом пробежала по ее лицу. Он почувствовал влагу ее ресниц на своей щеке. Легче росинки. Больнее ножевых ран. С трудом он поднял голову. Одна слезинка вызвала целый поток слез. Слезы умиротворения, что делало их всесильными. Слезы, выворачивающие душу мужчины наизнанку.

Райс впервые допустил мысль о существовании у него души. Стараясь стереть слезы, Реддинг с бесконечной заботой несколько раз провел языком по щекам Сюзанны, вбирая солоноватую влагу, пока губы его вновь не нащупали ее рот. Прислушиваясь к властным толчкам плоти, Райс пребывал в сомнении не более доли секунды, затем, мягко поцеловав женщину, с непостижимым донкихотством отступил назад, честя себя на все лады, называя неисправимым дураком. Сюзанна вся была в его власти, на полшага до полного растворения в нем. К своему удивлению, Райс обнаружил, что не в силах преодолеть эти полшага. Не сейчас. Потом. Когда не будет слез, струящихся из глаз, которые разглядели в нем нечто более значительное, чем он был на самом деле.

Райс уже овладел собой, а ее руки все еще совершали то, что он делал минуту назад: пробегали пальцами по его лицу, как бы помогая мозгу запечатлеть образ любимого. Прикосновения были такими волнующими, горячими, доверчивыми, что он не мог отстраниться и стоял, пригвожденный к месту. Райс никогда не испытывал такой нежности, передаваемой прикосновениями пальцев.

Он почувствовал боль, которая разительно отличалась от всех испытанных им физических страданий. Боже милосердный! От боли разрывалось сердце, которого никогда не было, душа рвалась из груди, и мучительно агонизировал тот мужской орган, с которым раньше он связывал слово «любовь». Черт возьми! Безудержно пульсируя, он рвался к женщине. Реддинг снова приблизился к Сюзанне. Она откинулась назад.

— Марк…

— Ваш муж мертв, — Райс жестко и жестоко мстил за собственную слабость, внимательно следя, как обида туманит ей глаза.

— Я знаю, но…

Но ее любовь или нечто подобное осталось, догадался Реддинг. Что другое могло ее сдерживать, когда тело искало любви? Он приказал себе расслабиться. Проклятие! Реддингу не пристало соревноваться с мертвецами. Ни сейчас, ни когда бы то ни было. Это было неравное состязание, а он не любил неравной борьбы, хотя перевес был на его стороне.

Вняв разуму и немудреному расчету, Реддинг смягчился.

— Но… что? — он баюкал ее голосом. Два слова, отпущенные им на свободу, порхали в воздухе, как бабочки.

— Я не знаю! — закричала Сюзанна и уставилась на него огромными, опушенными ресницами очами.

Реддинг обладал голосом мистической гипнотической силы. Его речь была похожа на мурлыканье тигра перед трапезой. Его глаза горели кровожадным огнем, хотя капля человечности еще сохранялась в них, рот кривился в язвительной усмешке. Мгновенное перерождение поразило Сюзанну.

Ни один человек не имеет права быть таким циничным. Должно быть, его наглость имеет какие-то причины, — оправдывала Сюзанна поведение Райса, но даже необходимость оправдывать его причиняла ей боль. Сама она страдала уже от одной мысли о том, что кто-то может причинить боль ее ястребу. Странное чувство. Райс Реддинг, без сомнения, мог побеспокоиться о себе сам.

Тем не менее Сюзанна не переставала вспоминать о смертельно раненом ястребе, которому она безрезультатно пыталась помочь. Исступленное сражение за жизнь, которое вела птица, отчаянный вызов смерти глубоко поразили Сюзанну.