Он сознательно избегает опасности беременности, но говорит о ней в будущем… Она обратилась в слух. Но он молчал. Губы были заняты другим: поцелуями.

Женщины предупреждали: если отвернется и захрапит, значит – не любит. Федор даже не пытался, наоборот – не прекращал ласки. Только они стали совершенно целомудренными. Неужели любит? Пусть сам скажет! Только не молчит…

Она все же решила прервать тишину:

– Хочешь еще?

– Конечно. И миллион раз еще по разу. Но не сейчас. У тебя же ранка. Пусть подживет. Когда не будет больно, почувствуешь ту же радость, что и я. Нельзя спешить.

Здорово, конечно, что он заботится, а не просто отдается похоти.

– Ты же – маг. Залечи ранку магией.

– Не могу! – в свете мелькнувшего за окном фонаря Юля увидела, что Федор грустно улыбается. – Ювелирной точностью не владею. Представь: у тебя зарастет там совсем, и мне не протолкнуться!

Он действительно заботлив…

Только что превратившаяся в женщину из невинной девушки, Юлия вдруг (или не вдруг – логика событий подсказала) вспомнила его слова о Варваре: та – дочь князя, Осененного, тронул – женись. Как он поступит с дочерью армейского офицера? Человек-то благородный!

Впрочем, совсем недавно и о таком мечтать не могла. Примеряла мысленно чепец старой девы, непорочно-целомудренной, правильной… и очень злой на себя за эту правильность.

* * *

Приехавший в Берн из Вены Лейба Бронштейн, он же Троцкий, надевший для австрийской и швейцарской полиции личину российского подданного Леонида Седова, ворвался на трибуну конференции РСДРП подобно черному орлу: в черном костюме, с черной шевелюрой, бородкой и усами. Нос у него тоже был орлиный, хоть и несколько ассиметричный, будто накануне сразил другого орла-врага ударом клюва, оттого свернул свой набок.

Его энергии хватило бы, чтобы заразить самыми радикальными идеями рабочие массы на многотысячном митинге. Но здесь, в профсоюзном клубе на окраине города, собралось лишь человек сорок или чуть больше. Все – профессиональные революционеры, вынужденные уехать из России, скрываясь от жандармов царя Георгия. Сверх того пара репортеров и несколько мужчин непонятного вида. Возможно – филеры местной полиции, призванные бдить, чтоб бунтарский энтузиазм собравшихся касался исключительно Российской империи и никак не расшатывал устои Швейцарской конфедерации.

Этим людям важнее были логика и здравый смысл в речах выступавших, а не эмоциональный настрой. Экзальтация скорее мешала, нежели способствовала пониманию речей говоривших. Тем более каждый депутат конференции имел свое мнение относительно происходившего и видение – куда двигаться дальше. Конференция задумывалась для поиска согласия и собирания социал-демократических сил в один кулак. Фактически же происходило противоположное: делегаты грызлись между собой, обвиняя фракции, кроме собственной, в ликвидаторстве, оппортунизме, заискивании перед мировым капиталом и прочем предательстве интересов рабочего класса.

– Товарищи! – вещал Бронштейн. – На современном этапе развития империализма мы замечаем тенденции, о которых не мог знать наш учитель Карл Маркс, предрекая пролетарскую революцию значительно позже буржуазной, охватывающую одновременно многие империалистические государства. Очевидно, что предпосылки революции созревают неравномерно в разных странах. Вопреки нашим довоенным ожиданиям, слабым звеном европейского империализма оказалась не Российская империя, а кайзеровская Германия. Судя по поступающим из Гамбурга сведениям, социалисты, к сожалению, не играют главенствующей роли в рабочих группах. Гораздо сильнее влияние профсоюзных мелкобуржуазных лидеров.