– Так значит… – проговорил он.

– Цент у него в кармане, – сказала бабушка.

– В зале, – сказала Элоиза.

Рэй сжал в руке кость динозавра, уставился в пол и только спустя довольно продолжительной время поднял взгляд.

– Можно мне пойти туда? – спросил он.

Отец, мать и бабушка смотрели на маленького мужчину, который взрослел у них на глазах, и Рэй видел, что они гордятся. Он совершал дурной поступок, а они гордились им. Одна Элоиза все понимала.

– Рэй… – проговорила она.

Рэй вошел в зал один. Помещение оказалось не особо большим, и потому он дошел до гроба гораздо быстрее, чем предполагал и надеялся; он еще не успел опомниться, как уже стоял там, глядя на своего дедушку. И все оказалось не так уж плохо. Он видел Попса таким и раньше: спящим па кушетке перед телевизором в своей каморке. Но тогда у Попса был приоткрыт рот и Рэй слышал дыхание и видел, как у него мелко подрагивают руки и ноги, словно от легких уколов иголки. В гробу же он лежал совершенно неподвижно, словно деревянный А еще походил на восковую куклу и казался меньше, чем был при жизни. Но он всегда был маленьким. Через пару лет Рэй стал бы выше дедушки, поэтому с сидением у него на коленках в любом случае скоро пришлось бы покончить. Навсегда ушли бы в прошлое дни, когда Попс терся щетинистой щекой о шею Рэя, хохотавшего до судорог. Дни, когда он говорил:

«Кажется, ты уронил веснушку», – и делал вид, будто поднимает ее с пола и сажает обратно на руку Рэю. Дни, когда он позволял Рэю вести свой пикап по гравийной дороге, сидя рядом с ним.

Рэй смотрел на мертвого дедушку, но внутри у него ничего не происходило. Он не испытывал чувств, какие испытывали мама и бабушка. Он не знал почему, но не испытывал. Ему не хотелось плакать. Но сердце у него билось часто, как никогда прежде, и он задавался вопросом, не сердечный ли это приступ. В помещении не было никого, кроме Рэя и Попса. И он увидел, где находится цент, увидел едва заметную морщинку на брюках.

Рэй скользнул ладонью вдоль дедушкиного тела, не касаясь его (он не хотел касаться), запустил руку в карман, прохладный, словно ненастоящий, и вынул оттуда цент, лежащий все в том же маленьком пластмассовом футляре, крепко сжал в кулаке и засунул в свой собственный карман. Вот и все дела.

Рэй плохо запомнил вечер того дня и следующий день. Он владел монетой, а монета в известной смысле владела им. Теперь они являлись единым целым. Вот что он думал, что чувствовал, что знал один на всем белом свете. Он владел заветным центом. Однако о таком никому не расскажешь, пусть в самом поступке нет ничего плохого, и потому Рэй остро ощущал свою обособленность и одиночество

Впоследствии он не раз вспоминал, до боли живо, отдельные сцены, имевшие место в продолжение тех двух дней. Словно рассматривал фотографии; на которых запечатлены моменты жизни, по большей части выпущенные из внимания

Рэй хорошо помнил, как вошел в дедушкин дом после похорон и каким тот показался в отсутствие хозяина. Но при нем находился заветный цент, который являлся неотъемлемой частью Попса, так что Рэю казалось, будто дедушка по-прежнему здесь. Возможно, именно поэтому Рэй грустил меньше всех остальных. Он пребывал в хорошем настроении. Он помнил, как уснул на полу в своем спальном мешке, с центом в кармане, и проснулся, когда в комнату вошли родители, разделись до нижнего белья и легли в кровать. Это походило на сон. Рэй не знал, спит он или бодрствует. Родители тихо переговаривались. Он помнил, как отец сказал, что теперь все пойдет своим чередом так или иначе, а мама ответила, что от этого не легче, поскольку события в любом случае всегда идут своим чередом. И отец сказал: «Совершенно верно». Но той ночью они обнимались, Рэй видел, и он заснул с мыслью о родителях, лежащих в обнимку, и проснулся рано утром с мыслью о центе.