Что-то подсказывало мне, что это был не первый раз, когда я защищал ее от него. И тогда мои внутренности скрутило от мысли, что он собирается жениться на ней, и что это из-за меня он стал обладать ею… что каким-то образом я подвел ее.

Я должен убить его. Это был единственный способ, чтобы спасти ее. Мне захотелось проколоть его черное сердце в клетке.

Зажмурившись, я пытался вспомнить хоть что-нибудь, что угодно, из своего прошлого. Но лишь хорошо знакомая боль пронзила голову, и в отчаянии я медленно открыл глаза. Я потер переносицу, вспоминая видение. Я мог ощущать запах моря и чувствовать песок, юноша и Киса лежали на нем. Я был там, но не мог связать воспоминания с реальностью.

И в том видении у Кисы был брат… брат, который любил ее, и юноша был его лучшим другом. Я никогда не слышал, чтобы Киса упоминала о брате. Он не был бойцом. Я никогда не видел его в тренажерном зале.

Твою мать! Может быть, это всего-навсего чертовски запутанное видение?

Звук открывающейся входной двери заставил вскочить меня на ноги. Я накинул тренировочные шорты, отодвинул мат и тонкое одеяло, которое до сих пор пахло Кисой. Мой разум сразу же вернулся к прошлой ночи.

Киса. Моя Киса-Анна… подо мной, влажная, горящая, выкрикивающая мое имя.

Мне нравилось трахать ее, быть внутри ее тела, гладить каштановые волосы и целовать лицо. Я хотел, чтобы она полностью принадлежала мне. Раньше у меня никого не было, кто был бы так дорог мне. И я хотел ее сейчас… только ее, и запах, который сохранило это одеяло, подталкивало меня к тому, чтобы убить Дурова.

Вспоминая прошлую ночь с Кисой-Анной, объезжающей меня, у меня возникло  необъяснимое чувство, которое отозвалось в животе. Это заставило меня столкнуться с чем-то, чему я прежде никогда не противостоял.

ГУЛАГ, охранники… что они делали со мной на протяжении многих лет, то, как они брали меня…

Я не знал, что это не единственный способ для траха. И я почти взял Кису таким способом. Я мог причинить ей боль. Я мог все еще ощущать ее панику.

Приблизившись к боксерской груше, я ударил кулаком по твердой потрескавшейся коже и попытался выместить мой позор, мою вину… мои гребанные сожаления. Я мог бы причинить ей боль. Мне была невыносима эта мысль. Я был настолько заведен, пытаясь выпустить ярость, что не заметил Виктора, вошедшего в дверь, пока он не встал передо мной.

А дальше все вокруг покрылось кровавой пеленой.

Схватившись за тренера, я удерживал его футболку в своих руках, а затем оттолкнул его прочь, пока его спина не ударилась о стену. В глазах Виктора отразился шок, а лицо стало пунцовым.

— Ты тоже делал это, ты, больной ублюдок? — процедил я, рыча сквозь плотно сжатые губы, чувствуя, как закипает кровь.

— Делал, что? — выдохнул Виктор.

Наклонившись к нему, я грозно спросил:

— Трахал маленьких мальчиков в ГУЛАГе. Ты тоже придавливал их и трахал?

Красный цвет лица Виктора сменился на белый, и он затряс головой в отрицании:

— Нет…

— ЛЖЕЦ! — прокричал я, поднимая его быстро вдоль стены.

— Нет… — задыхаясь, ответил Виктор, и, заметив его выпуклые глаза, я отпустил его и отступил. Когда я отошел, Виктор упал на пол и начал растирать горло.

— Рейз, я клянусь, что никогда не делала этого.… Я бы никогда не сделал этого.

Я посмотрел на него с отвращением.

— Но ты знал об этом? Знал, что они трахают маленьких мальчиков?

Виктор опустил голову.