Она обняла его руками за шею и взъерошила пальцами волосы. Ее губы отвечали ему, дразняще смыкались вокруг его языка, сводили с ума, разжигали его желание проникнуть в нее, узнать ее всю.

Он двинулся вперед, на нее, пока она не уперлась спиной в стену, и просунул руки под ее топ. Под ним не было ничего, только Элиза. Он потянул топ кверху, до локтей. Обхватив одной рукой ее запястья, он втиснул их в стену высоко над ее головой.

Позже он не раз жалел, что не остановился полюбоваться ее вытянувшимся телом, разглядеть все, о чем он мечтал с той минуты, когда увидел ее на торжественном вечере. Не Раз жалел, что не позволил пальцам ощутить ее кожу, что не Прикоснулся к грудям и не стал ласкать их языком.

Но в тот момент им двигала первобытная жажда обладать ею. Он сунул руку ей под юбку и стиснул ягодицы, полностью обнаженные. Рыча проклятия, а может, и слова отчаянной молитвы, он подхватил ее на руки и понес к дивану.

Опустив ее, он сдернул с нее топ и отшвырнул в сторону. Нетерпеливо сорвал наплечную кобуру и бросил на пол. Опершись коленом о диван, он задрал юбку до самой талии сдернул трусики-стринги и уже не мог оторваться от клочка мягких волос между ее бедрами. Хрипло дыша — больше ничто не нарушало тишины в комнате, — он прорвался сквозь ремень и «молнию», раздвинул ее бедра и вонзился в нее.

Теперь, когда он был прочно укоренен в ней, он остановился на несколько бесценных минут, упиваясь тем, как же, черт возьми, прекрасно просто быть в ней, быть окруженным ею, обладать ею.

Затем он начал двигаться. Его сильные, глубокие толчки были полны страсти и почти столь же сильного отчаяния. Она откликалась на них короткими отрывистыми стонами. Если она и притворялась — ему было наплевать. Они ему нравились. Возбуждали его.

Скользнув руками по ее бедрам, он согнул ее ноги и удерживал по мере того, как его толчки нарастали, становились глубже, быстрее и слаще, пока он не содрогнулся от наслаждения. Оргазм был долгим и сильным, оставив после себя ощущение наполненности.

Он навалился на нее всей своей тяжестью. Его тяжелое дыхание, отразившись от ее горла, было влажным. Он мог бы лежать так целую вечность, ощущая ее под собой, в блаженном забытьи. Но еще до того, как его дыхание стало ровным, он приподнялся и хотел выйти из нее.

— Нет, — она стиснула его в объятиях. — Нет.

Ее тело было напряжено. Брови слегка нахмурились. Глаза были закрыты, и она прерывисто дышала. Она облизала губы, потом закусила. Ее руки гладили под рубашкой его спину, скользкую от пота. Она нежно прижалась к нему бедрами, от этой ласки ее охватил спазм. Он уже и не думал покидать ее, а вместо этого сжал руками ее бедра и притянул к себе. Она тихо зарычала от удовольствия.

Плотнее прижав к себе ее бедра, он прильнул к ней всем телом. Почувствовал, как она вонзилась ногтями ему в спину. Он сделал нежнейший из толчков — но и его было достаточно. Более чем. Тихо застонав, она выгнулась дугой, крепко стиснув его бедрами. Все его тело откликнулось на ее оргазм, от кончика члена, глубоко погруженного в нее, до мускулов глотки.

Когда наслаждение стихло, она, задыхаясь, вытянулась рядом с ним. Свет от уличного фонаря проникал сквозь занавешенное тюлем окно, отбрасывал ажурную тень на ее обнаженную грудь. Слеза блеснула у Элизы в уголке глаза и сползла к влажным волосам на виске, туда, где пульсировала жилка. Разметавшиеся волосы казались серебряными. Губы припухли.

Ему отчаянно хотелось побыть рядом с ней. Целовать ее глубоко и нежно. Но тогда он уж точно конченый человек. Он потерял голову, поддался плотскому импульсу, который можно оправдать биологической потребностью. Но нежность ему оправдать нечем. Сейчас к нему полностью вернулась способность рассуждать, а с ней и тяжкое осознание безумной глупости своего поступка.