«Не говорить. Никогда больше не говорить, — сказал я себе. — Хозяин причинит боль, если ты это сделаешь…»

У меня перехватило дыхание, когда пот хлынул с моей головы. Женщина подошла ближе и вытерла мне лицо рукой.

— Дыши, — успокаивала она, — дыши.

Я посмотрел ей в глаза и увидел, что они блестят.

Я мог говорить. Я имел обыкновение говорить. Но мне не разрешали говорить сейчас.

Она сидела и смотрела на меня.

— Твое имя? — прошептала она, вытирая влагу с лица.

Я посмотрел вниз, и мой живот сжался, когда я попытался выдавить слова из моего рта. Я открыл рот. Женщина затаила дыхание. Мои глаза обыскали комнату в поисках Хозяина. Я был бы наказан, если бы вновь заговорил.

— Все хорошо, — снова успокаивала женщина. — Говори. Никто не причинит тебе вреда. Ты в безопасности. Ты наконец-то в безопасности. — Я хотел говорить. Я хотел доставить ей удовольствие. Я не хотел, чтобы она уходила.

Я прочистил горло. Я чувствовал свой голос. Я был поражен — у меня есть голос.

Хозяин не придет, чтобы снова забрать мой голос.

Рука женщины сжала мою, все еще держа ее у своего сердца. Она повторила:

— Меня зовут Талия. А тебя?

Сжав ее руку, я заставил свой голос звучать. И затем я прохрипел:

— Двести… двадцать… первый…

Женщина откинулась на спинку стула и вдохнула. Несколько слез потекли по ее щекам, но когда я уже собирался отступить, думая, что причинил ей боль, ее губы шевельнулись, и она улыбнулась, хотя губы ее дрожали.

— Ты говоришь, — сказала она с облегчением. — Ты можешь говорить. И твой акцент… — она покраснела, но покачала головой, скривив губы. Она казалась… счастливой?

— Ты можешь произнести мое имя? — спросила она. Я сосредоточился на ее губах, когда она сказала: — Талия.

Я прислушался к звукам. Я прокрутил их в голове и сказал:

— Тал… Тал… я… — вздох облегчения вырвался у нее изо рта. Она двигалась, пока не оказалась прямо передо мной.

Я посмотрел на ее лицо, на ее милое личико, на ее ласковые глаза, очарованный тем, как она смотрит на меня. Я приложил палец к ее сердцу, затем приложил палец к своему и спросил:

— Ты… для меня?

Свист воздуха прошел через ее приоткрытые губы. Ее слова застряли в горле. Ее темные глаза ярко сияли, когда слезы наполняли их, делая ее длинные черные ресницы влажными.

Медленно ее руки продвигались к каждой стороне моего лица и задевали мои длинные мокрые волосы. Я задержал дыхание, сердце громко билось. Потом она сделала то, чего я никогда раньше не чувствовал, — прижалась губами к моему лбу.

Я сглотнул, чувствуя, как ее губы прижимаются, словно к моему сердцу. Солнце.

Что-то внутри говорило мне, что это было похоже на ощущение солнца, сияющего на моем лице.

Я нахмурился, когда эта мысль пришла мне в голову. Я не помню, как много раз стоял на солнце, запрокинув голову, согревая лицо, но что-то внутри подсказывало мне, что я делал это однажды или много, я не знал.

Женщина отодвинулась. Ее палец скользнул вниз и провел по моей татуировке с номером. Ее длинные ресницы трепетали, и она сказала:

— Это рабский номер, данный тебе в детстве. То, что с тобой делали, было больным, извращенным и очень-очень неправильным. Они, этот человек, звали тебя по этому номеру всю твою жизнь. Но у тебя было имя. У тебя все еще есть имя.

Я успокоился, и что-то давно забытое пыталось проникнуть в мой разум.

Имя. Имя? У меня есть имя?

Я всегда был 221.

Я 221.