– Ну вот и за нами! – сказал Кадацкий, проведя ладонью по бровям. И Веретенов увидел, что лицо у подполковника в мельчайшей едкой пудре, забившей все поры и складки. Измененное, похудевшее, заострившееся за эти минуты лицо, словно промчавшийся ветер иссушил его и обжег. – В часть! – приказал он шоферу.

Гладкая сухая бетонка летела среди колкой степи. Развалины глинобитной мечети, похожей на закопченную печь. Пыльное стадо овец с замотанной в лохмотья фигуркой. Рытвина капонира у трассы с торчащей танковой башней.

Они въехали в расположение части, в зеленый, обнесенный изгородью городок. Блестел и сочился арык. Торчали мачты антенн. Наряд караульных шел, отбивая шаг.

Им встретился молодой офицер в портупее, в лейтенантских погонах, с румяным, смугло-свежим лицом. Ловко вскинул ладонь к панаме, шевельнул в улыбке русыми усами.

– А, Молчанов? Здравствуй, Алеша! – не пожал ему руку, а похлопал по плечу Кадацкий. – Небось к отцу пришел? Геннадий-то Корнеевич здоров? Что-то он прихворнул, когда я улетал.

– Отец здоров, – зашагал вместе с ними лейтенант. – Вылечился. У нас есть средство домашнее. Мать из дома сухую малину прислала. От всех болезней. Если вам понадобится, товарищ подполковник…

– Хорошо – сухая малина! Приду к Геннадию Корнеевичу малиновый чай пить. Ну ладно, делай свои дела! – отпустил его Кадацкий, глядя вслед отходившему, гибкому в талии офицеру. – Тут у нас такая пара интересная служит. Сын и отец. Сын, вот этот лейтенант, ротой командует. Он первый сюда приехал служить. А отец, подполковник, не выдержал, тоже добился перевода в часть. Теперь вот вместе. Рекомендую – семейный портрет!

Веретенов, обрадованный и одновременно испуганный, смотрел на удалявшегося ротного. Его, Веретенова, тайна была разгадана, почти названа. Была уже не тайной, а понятной, переживаемой всеми истиной.

Он хотел рассказать обо всем Кадацкому, но они подошли к одноэтажному дому, сложенному из каменных брусков. Из дверей выскочил дежурный с повязкой. Доложил подполковнику. И Кадацкий проводил Веретенова в прохладный сумрачный штаб, где у знамени застыл автоматчик и слышался чей-то упорный телефонный голос.

– Сейчас, Федор Антонович, пройдем к командиру. Я вас представлю!

Командир был не один. Завершал разговор с начальником штаба, невысоким, мускулистым, с маленькими шелковистыми усиками, чье рукопожатие показалось Веретенову горячим коротким ударом.

– Вы еще ко мне загляните, Валентин Денисович. Уточним маршрут и обеспечение. К этому времени, полагаю, подоспеют новые разведданные. – Командир отпустил начальника штаба, повернулся к Веретенову своим широким телом, затянутым в полевую форму, на которой, почти сливаясь с ней, зеленели погоны. – Милости прошу, Федор Антонович! Как долетели? – В его вопросе, в сдержанной улыбке Веретенову померещилось легчайшее смущение. Незнание, как обойтись с ним, Веретеновым. Как отнестись к этой, нежданной среди военных забот, помехе.

– Долетели хорошо, без пересадок! – ответил за Веретенова Кадацкий, посмеиваясь. И этот простодушный смешок, чуть косолапое топтание снимали смущение обоих, сближали их. – Мы уже с Федором Антоновичем познакомились, поняли друг друга. Сейчас его разместим, как водится, введем помаленьку в курс дела.