– Спасибо, Андрей Поликарпович… Спасибо вам, дорогой…

Подполковник ушел, обещая скоро вернуться, отправить Веретенова в полк.

Веретенов почувствовал облегчение, испытывал новое, связанное с близким свиданием волнение. Выложил из чемодана рубашки. Выложил краски, карандаши. Привезенную из Москвы газету – какой-то бородач-реставратор, какая-то северная прялка. Приготовил пакет с пирогом. Сидел, ждал, глядя на фотографию реставратора, рассматривал тонконогих коньков на прялке. Не усидел и вышел.

У штаба, похрустывая гравием, останавливались машины. Хлопали дверцы. Быстрые, в ремнях с портупеями, офицеры козыряли дежурному, исчезали в дверях. Стуча подошвами о твердую землю, прошел караул. Худощавые молодые тела ладно двигались под выцветшей формой. Колыхались у поясов подсумки. Лучилось на мушках черно-белое солнце.

Навстречу Веретенову попались два прапорщика, сердились, спорили!

– А я тебе говорю, триста банок сгущенки и два ящика мыла! Мне зам по тылу приказал! Тащить в район боевых!

– А мне зам по тылу не указ! Я с начфином все обговаривал! Мне надо побольше сгущенки и мыла пять ящиков!

Умолкли, проходя мимо Веретенова. Оглянулись. Что-то тихо сказали.

У соседнего домика, у тенистого, в белых соцветьях куста, стоял солдат с аппаратом. Наводил объектив на офицера. А тот заправлял под ремень складки, оглаживал под фуражкой виски, трогал маленькие шелковистые усики.

– Ты меня давай сними раза три, потом выберем, где лицо поспокойнее. Пусть домашние видят: живем здесь нормально, спокойно! – приосанился, улыбался в объектив.

Солдат старательно, раз за разом, щелкал затвором.

– Внимание, товарищ подполковник!.. Не моргайте, товарищ подполковник!.. Снимаю!..

Веретенов узнал в офицере начальника штаба, того, кому завтра по ущельям, по минным полям, на перехват караванов. А перед этим – снимок домашним. «Все хорошо, все нормально. Не волнуйтесь, мои дорогие…»

За каменной невысокой стеной открывалась пустынная степь. Далекая, уже знакомая гора с плоской вершиной. Виднелась башня врытого в землю танка. Шевелились панамы солдат. И в нем, Веретенове, – острое прозрение жизни их, занесенных в эту степь, на эту броню, и себя самого, глядящего на недоступно далекую гору. «Почему мы здесь?.. Стреляем, умираем, тоскуем!.. Так надо? Кому и зачем?»

В столовой гремела посуда, брызгала из-под крана вода. Две женщины-посудомойки, голоногие, в легких сарафанах, наклонились над грудами тарелок. Два лейтенанта посмеивались в сторонке, зыркая по их ногам, по быстрым голым рукам, по вырезам сарафанов. «Так надо?.. Пете и мне?..»

Двигался дальше. «Библиотека» – бросилось в глаза Веретенову. Вошел. Было прохладно, пусто. Стояли железные полки с потрепанными, читаными-перечитаными книгами. За столом сидела женщина, подклеивала рваную книгу. Ее лицо, милое, тихое, показалось Веретенову знакомым. Быть может, похожее лицо было у его первой, полузабытой теперь учительницы. Чуть наивное, чуть печальное, округлое, неяркое лицо.

– Здравствуйте, – сказал Веретенов.

– Добрый день, – ответила женщина.

– Что-то немного у вас народу, – сказал он, радуясь, что голос женщины оказался под стать ее облику, тихий, светлый.

– Да сейчас ведь служба! Вот к вечеру начнут приходить. А многие на боевые ушли!

– Вижу, читают. Книги-то все потрепаны. Распушенные, как одуванчики.

– Читают много. Там, на Родине, так не читают.

– А эту, что у вас, совсем разодрали.