Однажды, когда зал был пуст, он привел сюда сына Петю. Знакомый метрдотель угостил их вкусным обедом. Он, отец, дорожил присутствием сына, любовался его детским лицом среди настенных мозаик и фресок.

Сейчас он явился сюда, чтобы пережить то беззаботное время, когда все ему удавалось, когда искусство не требовало усилий и жертв, а сын, еще ребенок, казался сотворенным по тем же законам истины, добра, красоты, что и его картины и фрески.

Поднялся в банкетный зал навстречу музыке, нестройным гулам и возгласам. Озабоченные гибкие официанты несли за витражную ширму подносы. Знакомый метрдотель в малиновой паре жестко и тихо выговаривал высокому официанту, смиренно стоящему с перекинутой через локоть салфеткой.

Метрдотель узнал Веретенова. Пожали друг другу руки. Справились о здоровье.

– Какие у вас гости сегодня? Генерал, получивший звание? Новоиспеченный народный артист? – поинтересовался Веретенов. – К вам сюда можно приходить и сквозь щелку любоваться на московских знаменитостей! Вы случайно не берете у них автографы?

– У сегодняшних гостей стоило бы взять, – без улыбки ответил метр. – Он не генерал, а генералиссимус. Все войска у него под рукой. Пожалуй, воспользуясь вашим советом, возьму у него автограф. Потом продам за сотню.

– Кто же такой? – заинтересовался Веретенов.

– Аванесов, начальник торга. Вы, может, знаете, обращались за услугами?

– Не приходилось.

– Странно. Я думал, его знает вся страна до Урала, а может, до Тихого океана.

– А в Японии его не знают?

– Даже в Австралии. Вы-то уж как же не знаете!

– Да все как-то в последнее время по другим городам и весям!

– Тогда понятно. У нас здесь сегодня весенний праздник. Аванесов в узком кругу празднует день рождения. Извините, он заказал несколько блюд, требующих от поваров особого искусства. Я пойду наведаюсь. – И метрдотель, принимая озабоченное, профессиональное выражение лица, исчез.

Веретенов подошел к витражу, сложенному из разноцветных стекол. Заглянул в прорезь.

В зале густо, шумно сидели. За открытым роялем играл пианист, тихо, чуть слышно. На рояле стояла рюмка. Посреди зала возвышалось подобие алтаря. На нем грудились короба, футляры, хрустали и фарфор. Рулон ковра с резным разноцветным торцом. Серебряный винный рог с чернью. Аппаратура, похожая на телескоп и видеокамеру. Кружева, золоченые ткани, антикварный подсвечник. Прислоненная к винной бутылке, стояла икона. Видимо, все это дары, приносимые на алтарь именинника.

Виновник праздника сидел в центре стола, почти пропадая среди яств, цветов и бутылок. Маленький, важный, с сизым толстощеким лицом. Черные тараканьи усы. Блестящие, как маслины, глаза. Лысоватый, желтеющий сквозь волосы череп. Он казался карликом, но от него шла невидимая, властная сила, управлявшая столом.

Сидевший рядом плечистый парень с микрофоном давал слово очередному поздравителю.

– А сейчас нашего юбиляра хотели бы поздравить книголюбы. Книга, как вы знаете, друг человека. А хороший человек не может не быть другом Нарсеса Степановича, который, как вы знаете, тоже очень большой книголюб! – развязным голосом затейника, баловня и шута возвещал молодец.

– Дорогой наш Нарсес Степанович! – поднялся интеллигентный, немного утомленный мужчина, с легким поклоном обращаясь к главной персоне. – В самом деле, если первопечатник Иван Федоров стоял у истоков книжного и печатного дела в шестнадцатом веке, то вы, Нарсес Степанович, покровительствуете книжному делу сегодня, в веке двадцатом. Продолжаете славную, заведенную на Руси традицию меценатства.