Никколо смотрел вниз. Монастырь, в который его привели Катя и Гристо, был построен на высокой скале. Когда они пришли сюда ранним утром, скалы были укутаны туманом, и казалось, что это место получило свое название не зря — с болгарского оно переводилось как «Плывущий в воздухе».

Монахи подняли их наверх, сбросив вниз сетку на канате, и, следуя христианским заповедям о любви к ближнему, предоставили скромную пищу и жилье. Никколо благодарил их от всей души, мучаясь, впрочем, угрызениями совести — если бы монахи знали об истинной природе своих гостей, вряд ли они проявили бы такую доброту.

Вымывшись и побрившись, итальянец впервые за долгое время почувствовал себя тем человеком, каким был раньше. Конечно, его раны давно зажили — Катя при помощи Гристо объяснила, что это проявление его дара, — но шрамы напоминали Никколо о шахте и о борьбе…

Он услышал запах Людовико еще до того, как вампир приблизился. С каждым превращением чувства Никколо становились острее, и он не знал, какие еще перемены ему предстоят. «Может быть, когда-то и в человеческом облике в моих чертах будет проглядывать волк, как у Кати?»

— Солнце скоро сядет, — заметил Людовико, облокачиваясь о выступ стены. — Поразительно, и как они построили этот монастырь на такой высокой скале? — Он залюбовался долиной.

Итальянец лишь кивнул. Близость вампира изматывала, и Никколо не знал, в том ли дело, что ему известно о природе

Людовико, или же запах вампира вызывал в вервольфе чувство опасности. Юноша старался не выказывать неприязни, хотя и понимал, что чувства графа настолько остры, что он и так все замечает.

— Нам нужно поскорее уезжать, — заметил вампир. — По крайней мере, мне. Наверное, моя… жена уже беспокоится обо мне.

Никколо сглотнул, но промолчал. Ему показалось, что Людовико неприятно упоминать в разговоре с ним Валентину, к тому же юноша просто не знал, что на это ответить.

— Я тоже должен вернуться на родину. Нужно позаботиться о семье. Но сперва я предупрежу Байрона, и это дело не терпит отлагательств. Монахи сказали, что он по-прежнему в Месолонги, но турки уже сняли осаду с крепости. После встречи с Байроном я сяду на корабль и вернусь в Ареццо.

— А как же наши новые друзья? Вернее, твои новые друзья, — Людовико улыбнулся. — Эта волчица готова разорвать мне горло, да и Гристо нельзя причислить к моим горячим поклонникам, но он хотя бы старается скрыть свое отвращение.

— Мы с ними договоримся о встрече. Я вернусь, как только Марцелла будет в безопасности. Мне столько всего нужно узнать, и наконец появились люди, которые помогут мне в этом.

— Первые недели самые тяжелые, — мягко сказал Людовико, словно он мог понять состояние вервольфа.

«Хотя, скорее всего, он-то меня и понимает, ведь и сам был когда-то человеком», — подумал Никколо.

— Так значит, вот и все? — тихо спросил он. — Мы попрощаемся, пожелаем друг другу доброго пути и пойдем каждый своей дорогой?

Людовико провел ладонями по накидке, которую дали ему монахи, и улыбнулся.

— Нет сигар, как жаль. Мои запасы остались в Иоаннине, — граф обвел взглядом скалы, окаменевшими гигантами возвышавшиеся к самому небу. Солнце садилось. — Да, наверное, именно так и будет. Мы с тобой очень разные. Ты начнешь новую жизнь, возможно, даже здесь, или в каком-то другом месте, я же вернусь к жизни старой. Конечно, я буду помнить наши приключения в Албании. Такое быстро не забывается.

— То, что ты сказал о моем отце…

— Забудь, — резко перебил его Людовико, отворачиваясь. — Я просто хотел сделать тебе больно.