— Баловни… баловни судьбы имеют право веселиться, друг Робин, — ответил монах, — но те, что стали жертвой ее прихотей, имеют право огорчаться.

— Если вы называете милостями судьбы приветливые взгляды, сияющие улыбки, нежные слова и сладкие поцелуи девицы, — ответил Робин, — то я могу похвалиться тем, что я очень богат; но вы, брат Тук, вы, принесший обет бедности, скажите мне, на каких основаниях вы жалуетесь, что эта своенравная богиня обошла вас?

— А ты делаешь вид, что не понимаешь этого, мой мальчик?

— Я и вправду этого не понимаю. Но я думаю, уж не Мод ли причина вашей печали? О нет, это невозможно, вы ее духовный отец, ее духовник, и не больше… ведь так?

— Покажи нам дорогу в ваш дом, — сердито ответил монах, — и перестань без толку трещать как сорока.

— Не будем сердиться, добрый Тук, — огорчившись, сказал Робин. — Если я вас обидел, то невольно, а если Мод тому причиной, то тоже против моей воли, поскольку, честью клянусь вам, я не люблю Мод и, прежде чем сегодня увидел ее, уже отдал сердце другой девушке…

Монах повернулся к юному леснику, горячо пожал ему руку и с улыбкой сказал:

— Ты ничем меня не обидел, милый Робин, я часто впадаю вдруг в печаль, и без всякого повода. Мод не имеет никакого влияния ни на мой нрав, ни на мое сердце; она веселая и очаровательная девочка, эта Мод; женись на ней, когда войдешь в возраст, и будешь счастлив… Но ты уверен, что твое сердце больше тебе не принадлежит?

— Уверен, совершенно уверен… я отдал его навеки. Монах снова улыбнулся.

— Если я веду вас к отцу не самой короткой дорогой, — снова заговорил Робин после нескольких минут молчания, — то это для того, чтобы не натолкнуться на солдат, которых барон не преминул послать за нами вслед, как только обнаружил наш побег.

— Ты мыслишь, как мудрец, и действуешь, как лиса, друг Робин, — сказал монах, — или я плохо знаю старого палестинского хвастуна, или и часу не пройдет, как он повиснет у нас на хвосте со своими дурацкими арбалетчиками.

Трое спутников, уже весьма уставших, собирались пройти широкий перекресток дорог, как вдруг в свете луны они увидели, что по крутому склону во весь опор спускается всадник.

— Спрячьтесь за деревьями, друзья, — живо сказал Робин, — а я пойду посмотрю, кто это.

Вооружившись палкой Тука, Робин встал таким образом, чтобы всадник обязательно его увидел, но тот, казалось, не заметил его и продолжал галопом скакать вперед.

— Стойте, стойте! — закричал Робин, увидев, что это едет мальчик.

— Стойте! — повторил монах зычным голосом. Всадник обернулся и крикнул:

— О, если у меня нее еще глаза, а не дна ореха, то передо мной отец Тук. Доброй ночи, отец Тук.

— Прекрасно сказано, сын мой, — ответил монах. — Доброй ночи, и скажи нам, кто ты.

— Как, отец мой, ваше преподобие не помнит Хэлберта, молочного брата Мод, дочери Герберта Линдсея, привратника Ноттингемского замка?!

— А, это вы, друг Хэл, теперь я узнал вас. А зачем, позвольте спросить, вы скачете на лошади так далеко за полночь по лесу?

— Могу сказать вам, потому что вы поможете мне справиться с поручением: я должен передать сэру Аллану Клеру записку, написанную прелестной ручкой леди Кристабель Фиц-Олвин.

— А мне отдать лук и стрелы, которые я вижу у вас за спиной, мой мальчик, — добавил Робин.

— А где записка? — живо спросил Аллан.

— О, — улыбнулся мальчик, — теперь мне не нужно спрашивать у этих джентльменов их имена.