— … и поскольку я считаю себя хорошим солдатом, то от этого правила никогда не отступаю.

— Чертов болтун! Или помолчи, если ты хочешь поговорить о своих достоинствах, или рассказывай, в чем дело.

Солдат снова поклонился и, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Долг обязывал меня…

— Ты снова! — заорал Фиц-Олвин.

— Долг обязывал меня сменить постового в часовне… «Ну, наконец-то, дошли до сути», — подумал барон и стал внимательно слушать.

— Я и отправился туда пять или десять минут тому назад, как ваша высокочтимая светлость изволили мне приказать, но, дойдя до дверей святого места, часового я там не нашел, хотя, раз меня послали его сменить, он должен был там быть. «Значит, он тут, — подумал я, — нужно только хорошенько поискать; попробуем». Я искал, звал — никто не появился и не ответил. «Спит он, что ли, или пьян? Очень может быть, что так, — подумалось мне. — Пойду-ка я в караульную, попрошу помощи, чтобы захватить нарушителя на месте преступления, после чего он понесет примерное наказание, не считая наказания, которому его подвергнет наш командир». Пришел я в караульную и кричу: «Сержант, на выход!», а оттуда никто не выходит; вхожу — а там никого. «Ого», — подумал я…

— К черту то, что ты подумал! Болтун! Дело говори! — в нетерпении вскричал барон.

Солдат снова отдал ему по-военному честь и продолжал:

— «Ого, — подумал я, — похоже, что солдаты из гарнизона Ноттингемского замка своим долгом пренебрегают. Дисциплина упала, и последствия такого падения…»

— О боги! Ты так и будешь ходить вокруг да около, дурак болтливый! Собака тянучая! — завопил барон.

— Собака тянучая! — прошептал в сторону солдат, который приумолкнул, услышав этот эпитет. — Собака тянучая! Надо же, я такой завзятый охотник, а этой породы собак не знаю. Ну, все равно, продолжим. Итак, — произнес он громко, — последствия такого падения дисциплины могут оказаться роковыми; солдат из караульной я без труда нашел в трапезной за столом, и мы тут же тщательно и толково обследовали все подходы к часовне и всю ее внутри. В подходах мы ничего особенного не нашли, если не считать, что часовой по-прежнему отсутствовал; однако внутри этот самый часовой был, но в каком состоянии, великий Боже! Как павший на поле битвы, то есть распростертый на земле без признаков жизни, в луже крови, с головой, пробитой стрелой…

— Великий Боже! — воскликнул барон. — Кто же мог совершить это преступление?

— Не знаю, я ведь при этом не присутствовал, но…

— А кто убитый?

— Гаспар Стейнкоф… отличный солдат.

— И ты не знаешь, кто убийца?

— Я уже имел честь доложить вашему высокочтимому сиятельству, что во время свершения убийства я там не присутствовал, но, чтобы облегчить милорду розыски, я сообразил прихватить ту стрелу, которой было совершено человекоубийство… вот она.

— Эта стрела не из моего арсенала, — сказал барон, внимательно ее осмотрев.

— Однако, при всем уважении к вашему высокочтимому сиятельству, — продолжал солдат, — я позволю себе заметить, что раз эта стрела не из вашего арсенала, то, значит, она из другого места, и, мне кажется, я подобные видел сегодня вечером в колчане, который нес один новичок-конюший.

— Что за новичок?

— Хэлберт. Колчан и лук, которые мы видели в руках этого парня, принадлежат одному из пленников вашего сиятельства, именуемому Робин Гудом.