Сел в салон, потянулся, расслабился.

Приоткрыл дверцу и с удовольствием выплюнул жвачку.

— Терпеть не могу ментол!

Вся троица уставилась на него в ожидании.

— Я дотянул его до метро Дыбенко. — сказал Дональд. — Дальше пришлось оставить, прикид слишком яркий.

Опер вздохнул.

— Он работает в метро. — сказал Дональд. — У него бесплатный проезд, по служебке. Там, на Дыбенко, его знает куча народа. Он разговаривал с дежурным по станции, и с контролером на входе лясы точил. И милиция с ним поздоровалась. А я вернулся к вам своим ходом, чтобы поскорее. Пока еще проверился на всякий случай…

Провериться на отсутствие хвоста в такой ситуации следовало непременно.

— Андрюха, ты гений! — засмеялся Черемисов.

Служба собственной безопасности торжественно пожала Лехельту руку.

— Как — это все?! — вскричала разочарованная Люда.

— Нет, еще сводку писать. — утешил ее Морзик.

— А с этим что?

— Это уже Серегина головная боль. Сейчас подбросим его в управу, сдадим ему кассету и пленку. Он свяжется со своими людьми в транспортной милиции. Те организуют опрос работников всех станций — и на станции Дыбенко кто-то чисто случайно опознает этого типа по нашей съемке. Чутье оперативника называется… А про нас с тобой, и про сегодняшний день никто и не узнает. Мы же невидимки.

— У-у… — разочарованно протянул Пушок, вытянув полные, сочные губы трубочкой, прощаясь со своей розовой мечтой о громкой славе.

А опер Серега ласково смотрел на них и хитро улыбался узкими калмыцкими глазами.

Глава 4

Мусор, мусор, ты могуч…

Хочешь узнать, как живет народ — ступай на рынок.

Этот рецепт применял еще достопочтенный Гарун-аль-Рашид в славном городе Багдаде.

Базар — лицо и характер нации. И если на Украине или в Закавказье в восемь утра уже отходит первая волна покупателей, то в России на базаре раньше одиннадцати делать нечего. Клякса и вывел свой сменный наряд на посты именно к этому времени.

Кобра ходила по рядам в прежнем типаже, с клеенчатой сумой вместо совка и метлы, изображая вороватую скандальную побирушку. При всей сдержанности и, в хорошем смысле, интеллигентности характера, жеманность ей была чужда. На работе она могла в полный голос загнуть такие фриоритуры, что у прожженных базарных баб уши вяли.

Волан «бомжевал» в четвертом секторе.

Бомж должен есть объедки — и Волан, сидя у помойки на корточках, грязными руками ел их, припасенные заранее, с собственной кухни. Он был артистичной натурой и вживался в типаж до полной отключки — но подхватить дизентерию не хотел. Движения его были медленными, механическими, взгляд — равнодушным и тупым.

Настоящий бомж — это физическое тело, в котором на время или навсегда умерла душа.

Душа Волана вся ушла в созерцание.

Смотреть было его страстью.

В детстве он мог, открыв рот, заглядеться на что угодно; за ротозейство ему не раз влетало от отца. В нем не было ни военной сосредоточенности Кости Зимородка, нацеленного только на успех операции, ни равнодушного профессионализма Миши Тыбиня, ни щенячьего азарта Андрея Лехельта, ни даже той особой женской беспощадности Киры, приводящей в трепет видавших виды офицеров. Имея от природы обостренное внимание, Волан на посту замечал много больше других разведчиков, но не умел относиться к окружающим, как к элементу оперативной обстановки. Как и положено настоящему артисту, он сопереживал людям.

В веренице покупателей Волан без труда засек одни и те же лица. Это были молодые парни и женщины, не по погоде легко одетые, с большими цветастыми пакетами в руках, ходившие по кругу, будто в карусели.