– Значит, это бизнес, – заметила Ирен с едва уловимым британским снобизмом. Будучи англичанкой, я готова была ей аплодировать. – Какое право имеет твой «бизнес» вмешиваться в мои личные дела?

– Потому что ты настоящая сенсация. Местная девушка, которая достигла успеха, – так же, как я.

– Местная? – не веря своим ушам, переспросила Ирен.

– Нью-Джерси находится довольно близко от Нью-Йорка.

– Я никогда и не отрицала, что родилась в Нью-Джерси.

– Вот именно. Но ты родилась вовсе не там.

– Мне лучше знать.

– Неужели? В то время ты была слишком мала, чтобы запомнить.

Пока что у них была ничья. Меня поразило, что молодая Пинк рассуждает с тем же превосходством, который так раздражал меня в мистере Шерлоке Холмсе. Оба они всезнайки, хотя между ними нет ничего общего.

Поскольку мы с Ирен находились далеко от дома, где остался наш гардероб, то были одеты в скромные блузки, юбки и короткие жакеты. Пинк на правах хозяйки выбрала гораздо более шикарный туалет. По-видимому, она питала слабость к широкополым шляпам, напоминающим мушкетерские. Правда, вместо пышного плюмажа ее головной убор украшали шелковые и бархатные цветы. Конечно, мисс Пинк понятия не имела о мушкетерской чести. Все ее хваленые репортажи о пороках общества были сделаны под чужой личиной, словно она воровка или сыщица. Сомнительно, что она когда-нибудь снова оденется мужчиной, – в отличие от Ирен, которая носила мужской костюм еще в те дни, когда служила в агентстве Пинкертона, а порой и теперь.

Пинк была слишком женственной, чтобы отказаться от своих чар: стройная молодая женщина с осиной талией. Каштановые волосы падали мягкими локонами на лоб и были забраны за уши, что подчеркивало идеальный овал лица. Она казалась скромницей – точь-в-точь школьная учительница. Несомненно, именно поэтому так удавался ее маскарад, когда она исследовала неприглядные стороны жизни.

Ирен поправила серебряный браслет рассеянным жестом, словно расставляла пешки на шахматной доске. Интересно, ответит ли она на вызов Пинк оливковой ветвью, вручив цветок из вазочки на столе, или сделает выпад столовым ножом?

Наконец примадонна заговорила:

– Меня привело на эти берега вовсе не упоминание о матери. Дело в том, что речь шла об убийстве. Правда, попытки убить мою мать совершенно безнадежны. Я сирота, как тебе, безусловно, известно.

Сирота! Я с испугом смотрела на подругу.

Годфри было трудно признаться, что он… в общем… э-э… незаконнорожденный. Это означало, что либо его отец был повесой, либо поведение матушки оставляло желать лучшего. Так вот, Ирен было не легче признаться в происхождении, которое послужило сюжетом множества мелодрам. Она была оперной дивой, а опера ставит себя гораздо выше мелодрамы – хотя в роскошных ариях полно такой же сентиментальной чуши.

Во всяком случае, таково мое мнение.

Пинк внезапно умолкла, и Ирен с улыбкой продолжала:

– Даже ты когда-то подписалась: «Одинокая сирота». Как ты мне говорила, письмо с такой подписью заинтересовало редактора «Питтсбург диспатч». Остальное уже принадлежит истории журналистики, Нелли Блай – или будет принадлежать, если ты своего добьешься. Но ты же вовсе не была «сиротой», не так ли?

– Ты тоже! Лично я подозреваю нескольких женщин в том, что кто-то из них был твоей матерью.

– Так, теперь у меня уже избыток матерей! Надо же, ты «подозреваешь!» Но это всего лишь твое воображение, которое у «одиноких сирот» весьма богатое.

– Я использовала эту подпись с целью дать понять тому противному редактору «Диспатч»: женщины работают не только для того, чтобы бросить ему вызов.