– Ты этого не сделаешь, старик.

Анна обернулась. Нил злорадно улыбался своему отцу. Двумя трясущимися руками Риджис Ганн сжимал пистолет – пистолет Броуди, забытый на столе и упавший на пол во время драки. Не переставая зловеще улыбаться, Нил прицелился в Анну. Она услыхала щелчок взведенного курка.

– Прощай, любовь моя, – сказала Анна – а может, только подумала? – глядя в безжизненное лицо Броуди.

Раздался выстрел. Нил рухнул на пол, как срубленное дерево. Казалось, даже массивные стены дома задрожали. Риджис Ганн застывшим взглядом смотрел вниз, на распростертые тела своих сыновей.

Глава 33

– Мы глубоко сочувствуем вашей тяжелой утрате, дорогая.

– Бедное дитя, если мы хоть что-нибудь можем сделать для вас…

– Какая ужасная трагедия. Он был так молод, у него вся жизнь была впереди…

Пришедшие отдать последний долг покойному медленной цепочкой шествовали мимо закрытого гроба, а затем, наклонившись, шепотом выражали соболезнования затянутой в траур и закутанной в черную вуаль вдове, сидевшей в окружении членов семьи. Она благодарила, наклоняя голову, пожимая руки, изредка обмениваясь с кем-нибудь из посетителей негромким словом. Друзьям и знакомым казалось, что они различают слезы за густой вуалью.

Кузен Стивен, выглядевший необычайно солидно в черном костюме, приветствовал визитеров у входа и усаживал их на стулья в Парадной гостиной Журденов. Тетушка несчастной вдовы, внушительная и несгибаемая, сидела рядом с племянницей, время от времени приободряющим жестом похлопывая ее по руке. С другой стороны от нее сидела кузина Дженни и тихо лила слезы в кружевной платочек.

Позади них заняла место лучшая подруга вдовы Милли Поллинакс, сопровождаемая мистером Мактавишем. Время от времени она тоже прикладывала платочек к глазам, только, как ни странно, он оставался совершенно сухим. Еще более удивительным казалось то, что под завесой опущенных ресниц прекрасные темные глаза миссис Поллинакс задорно блестели, как будто в предвкушении чего-то приятного.

Одно из окон было открыто, штора на нем надувалась парусом, и легкий ветерок заносил в гостиную запах осени. В кустах за окном еще стрекотали запоздалые сверчки, птицы затянули свой вечерний концерт в ветвях старых лип. Солнце садилось: по натертому до блеска паркетному полу, по полированной крышке гроба протянулись унылые вечерние тени. Слуги начали зажигать свечи. Гости спрашивали себя, предусматривает ли траурная церемония закуску и выпивку.

В дальнем конце гостиной вдруг послышался взволнованный ропот. Посетители, шедшие впереди, были слишком хорошо воспитаны, чтобы поворачиваться или оглядываться, однако искушение оказалось чрезвычайно велико, тем более что беспокойный шум за спиной становился все громче.

Какой-то мужчина, нарушая торжественность скорбной церемонии, пробирался между сидящими на стульях и стоящими визитерами, продвигаясь ближе к гробу. Добравшись до цели, он остановился, склонив голову и положив руку на крышку красного дерева. Другая рука у него висела в черной повязке, переброшенной через плечо. Всеобщее возбуждение достигло предела: все шепотом задавали один и тот же вопрос. Вдова, не отрываясь, смотрела сквозь вуаль на спину незнакомца. Но вот он повернулся лицом к собравшимся.

Все дружно ахнули от изумления. Кузен Стивен плавно приблизился к вновь прибывшему, пожал ему руку и что-то негромко сказал. И опять все гостиная загудела, как потревоженный улей, только на этот раз припевом повторялось одно слово:

– Брат!

– Это его брат, они были близнецами!

– Я слыхала, его зовут Броуди.

– Какая плебейская фамилия!

– Он же побочный сын, разве вы не знали?

– Да, но его отец граф! Он унаследует и титул, и все состояние.