— Конечно, вначале он будет испытывать страх перед вами, ему будет неприятен строгий распорядок дня. Но я думаю, он к этому привыкнет, вы сумеете завоевать его доверие, и дело пойдет на лад.

Удивительно, что он мне ничего на это не ответил! Наконец мы пришли в большую светлую комнату, где Эдвард играл в солдатики. Питерс уже навел в ней порядок, убрав все следы утреннего разгрома.

— Эдвард завтракает в девять часов, — сообщила я, — а затем он поступит в ваше распоряжение. Думаю, что вам придется построить его обучение по не совсем обычному плану…

— Мисс Валерия, — прервал он меня, — я очень благодарен вам за советы, но надеюсь, что мне будет позволено выполнять мою работу так, как я считаю это нужным. Интересно, где я могу найти этого Питерса?

Вот вы, оказывается, как заговорили! Ну что ж, посмотрим, как вам удастся наладить отношения с Эдвардом без меня! Подумав все это про себя, я пожала плечами и сказала:

— Если его не окажется в комнате, вы можете вызвать его, дернув вон тот шнур. — Я показала рукой на витой шнур, висевший рядом с дверью. — Может быть, вы хотите посмотреть учебники, по которым будете заниматься, если, конечно, вы не привезли с собой другие?

Я вложила в свои слова столько иронии, сколько мне позволяли мои возможности. В темно-голубых глазах мистера О'Коннелла блеснула искорка смеха, но сразу погасла, и я услышала:

— Не сомневаюсь, этим учебникам столько же лет, сколько и стенам замка.

Это было возмутительно, потому что учебники покупала мисс Муллингфорд. Я сделала два решительных шага и открыла дверцы книжного шкафа.

— Можете лично убедиться, — сказала я, — что это новые учебники, мистер О'Коннелл. Но дело не в них, потому что, несмотря на все старания ваших предшественников, Эдвард до сих пор никак не может освоить алфавит. Я помню, мне было четыре года, а Эдварду почти восемь, когда началась вся эта морока. Она продолжается до сих пор, хотя доктор Бэнкхёрст твердо заявил, что Эдвард так и останется в своем умственном развитии на уровне пятилетнего ребенка, потому что у него неизлечимая болезнь мозга. Но сэр Генри продолжает приглашать к Эдварду учителей, потому что не согласен с приговором врачей, и бедный Эдвард опять и опять испытывает напрасные мучения.

Как я ни старалась сдерживать себя, все-таки высказалась!

— Доктор Бэнкхёрст — лечащий врач Эдварда? — пристально посмотрев на меня, задал вопрос Александр О'Коннелл.

— Он домашний врач семьи Верн, — ответила я, — но его мнение поддерживают и другие врачи, которые осматривали Эдварда.

— Я могу поговорить с доктором Бэнкхёрстом? — спросил Александр О'Коннелл.

Только теперь я поняла, в каком неприятном положении оказалась: ведь сэр Генри, конечно, догадается, откуда учителю стали известны такие подробности; вполне возможно, что и дедушка будет этим недоволен.

— Вам лучше всего, — сказала я, — обратиться сначала к сэру Генри. В конце концов, ему решать, что хорошо, а что плохо для его сына.

Александр О'Коннелл помолчал, подошел к книжному шкафу и стал рассматривать корешки книг. Потом достал лежавший на верхней полке альбом с моими рисунками и стал его перелистывать. Я давно забыла о существовании этого альбома, так как считала, что у меня нет таланта к рисованию, хотя мисс Муллингфорд была противоположного мнения.

— Странно, но эти рисунки не могут принадлежать умственно отсталому молодому человеку, — сказал мистер О'Коннелл.

— Вы, по-видимому, не обратили внимания на подпись, — пояснила я. — Эти рисунки сделаны моей неумелой рукой.