Я был спокоен, скучен и деловит. И прост, как правда. На каждом попадавшемся мне лице – ребенка, женщины – я прикидывал, каким оно будет в старости, а затем в гробу. Прикидывал без ужаса – чисто познавательно: мир романтизма, то есть безответственности, лежал во прахе. Обломки барочной лепнины и крошево кирпичной готики были погребены под бетонными плитами спальных корпусов с обрывками обоев и обезлюдевшими тараканьими лежбищами вокруг фановых водопоев, погребены и занесены песком, сцементированным излияниями растрескавшейся и запекшейся канализации. На этом месте в моей душе располагался здравомыслящий рабочий поселок. И вдруг при закладке коптильного цеха при крематории ковш экскаватора задел рассыпающуюся рыжую трубу, и оттуда радужным фонтаном ударила ввысь горячая техническая вода: когда в горелом лифте я был вновь осыпан светящимся конфетти, меня охватил внезапный жар радости и предвкушения.

Значит, я еще не допил свой жизненный кубок, я все еще жажду этого ерша – разогретые тропическим солнцем ананасы в ледяном шампанском с мочой, настоянные на кровавой вате с тараканами и толченых бутылках из-под дегтя.

Первым делом я стрельнул глазами, на месте ли гроб.

Возбужденный собачий лай раздался прежде, чем я коснулся звонка.

Сердце заколотилось так, что я едва не задохнулся. “Ты не представляешь, насколько я от тебя отвыкаю, я выжигаю тебя из себя, иначе я не выживу”… Разорвать бы себя на части, чтоб всем выдать по куску. Но куски никому не нужны.