Она помолчала, потом заговорила опять:

— Поэтому, в конце концов, лучше, что вы мне это сказали; мне было бы так тяжело, если бы между нами произошло действительное недоразумение, так горестно знать, что вы обрекаете свое сердце безысходной любви! Тогда как сейчас нам еще не поздно честно объясниться. Вы бы могли меня возненавидеть, а я так дорожу вашей дружбой!

Он хотел возразить, но она продолжала:

— Да, Пьер, вашей дружбой, и этой дружбы я вас прошу меня не лишать. Это вам кажется трудным. О, я не требую от вас, чтобы вы сразу же перестали меня любить, чтобы вы вдруг отказались от своей любви. Дайте ей время перейти в более спокойное чувство. Слейте ее с воспоминанием, которое вы сохраните обо мне, когда я уеду опять в свою далекую Азию, в свой старый Дамаск, потому что здесь я только гостья. Скоро я вернусь туда, к своей одинокой жизни. Вы будете иногда думать обо мне, как и я часто буду думать о вас, с нежной симпатией. Быть может, вначале вам будет немного тягостно разочарование, которое я вам принесла, но вы сами признаете, что я была права, отказав вам в иллюзии, на которую я не могу пойти. Быть может даже, вы меня забудете больше, чем бы мне того хотелось. У вас будет столько других развлечений! Ведь ваша жизнь только еще начинается, тогда как моя!.. Случай свел нас однажды, но кто знает, когда мы снова встретимся друг с другом? Впрочем, это не помешает нам сохранить друг, о друге очень нежное воспоминание. Я останусь для вас приятным и отдаленным милым образом, вроде тех маленьких желтых танцовщиц которых мы с вами видели. Вот что я хотела вам сказать, дорогой мой Пьер, и что мне следовало бы сказать вам раньше. Ну, не смотрите так мрачно и отчаянно, не стоит того. И потом, не будем больше говорить обо всем этом, когда мы опять увидимся в Париже. Тем временем вы уже успеете немножко простить мне легкое огорчение, которое я вам доставила. Потому что ведь мы увидимся снова, это решено, не правда ли? И останемся друзьями, большими друзьями.

Она еще раз протянула ему руку, открыто и доверчиво. Он хотел ответить, возразить, но его душило горькое желание заплакать, и он вдруг закрыл лицо руками.

— Ромэна, Ромэна, я никогда не буду в силах! Ромэна, я вас люблю…

Его голос гулко раздался в диком гроте. Пьер де Клерси оглянулся кругом. Ромэна исчезла. Он был один возле каменного стола, на котором лежали остатки плодов разрушенной пирамиды…

VI

Старый слуга Лоран отворил дверь и доложил:

— Месье Гомье.

Пьер де Клерси приподнялся на диване и протянул приятелю руку. Гомье воскликнул:

— Ну, знаешь, старик, и распускаешься же ты, ей-богу!

Скрестив руки, он смотрел на Пьера де Клерси с полуделанным, полуискренним презрением, в котором была и доля удивления. Между тем Пьер не был похож на лентяя. Он был строен и силен. Гомье помнил в полку, под душем, его завидную мускулатуру и его стойкую фигуру в фехтовальной зале. Но сегодня он находил Пьера похудевшим и усталым. Под глазами у него были синяки, а лицо выражало какую-то непривычную грусть.

— В чем дело, старик? Тебе не по себе? Уж не болен ли ты, скажи? Это было бы некстати, принимая во внимание то, что мы с Понтиньоном собираемся тебе предложить.

За несколько дней до своего отъезда из Аржимона Пьер де Клерси получил от Гомье письмо, в котором тот просил его о срочном свидании. Если Пьер еще не скоро возвращался в Париж, Гомье готов был приехать поговорить с ним в Аржимон.