Та поняла опасность и гибко отступила назад. Посреди комнаты стоял широкий стол, за который она и укрылась, и глазами стала искать звонок. Пьер де Клерси заметил этот взгляд. Голос Ромэны Мирмо раздался властно и отчетливо:

— Пьер, вы сейчас же уйдете, или я позвоню.

При этом повелительном требовании Пьер де Клерси опять смутился. Он уперся кулаками о стол, отделявший его от Ромэны. Стол был легкий, и ему ничего не стоило бы его опрокинуть. Может быть, этого простого проявления силы было бы достаточно, чтобы дать его грубости необходимый толчок, и он уже видел, как он хватает Ромэну, как он несет ее на кровать, которая была тут же, в нескольких шагах. Он знал, что он это сделает, что так нужно, но мысли о том, что Ромэна будет от него отбиваться, будет, может быть, кричать, он был не в силах вынести. Он чувствовал как бы глухую потребность объяснить ей предстоящий поступок, воззвать к оправдывающей все любви. Тогда она бы поняла, что это с его стороны не подлость, не низменная западня, не засада. Он медленно выпрямился. Он отнял руки от стола и умоляюще сжал их.

— Я вас люблю, Ромэна; Ромэна, послушайте меня, я вас люблю.

Ромэна Мирмо повела плечами. Ее лицо приняло ироническое выражение, которого Пьер никогда еще не видал на нем и которое причинило ему внезапную боль.

— Вы меня любите, вы меня любите… Но право же, дорогой мой, чем я виновата, что вы меня любите? И это никоим образом не оправдывает вашего поведения по отношению ко мне, которому, повторяю, нет имени.

Помолчав, она продолжала, уже более сухим и резким тоном:

— Вы говорите, вы меня любите? А я вас не люблю, и на этот счет ввела я вас хоть сколько-нибудь в заблуждение? Вы мне ответьте! Видели вы с моей стороны притворство или кокетство? Нет, я вам сказала откровенно. Я вас сразу же предупредила, что не полюблю никого. Я предложила вам быть вашим другом. Но нет, вам нужна не дружба, вам нужна любовь и, точнее говоря, моя любовь! Потому что вы выбрали меня, а мне остается, не правда ли, только сообразоваться с вашим желанием? О, что за эгоизм и что за самодовольство! Это не личный упрек вам. Все мужчины таковы. Из них нет ни одного, который, когда любит, не считал бы себя вправе навязывать свою любовь. По их мнению, мы, женщины, обязаны откликаться на проявляемое к нам чувство, иначе нам грозят самые безумные или самые оскорбительные выходки. Мужчина, который любит, считает для себя все дозволенным. Он любит, и для него это достаточное оправдание. Что делать, если мы другого мнения? Нас любят. Но в самом деле, что такого прекрасного вносит в нашу жизнь любовь, чтобы мы должны были мириться с самым грубым ее натиском? Когда мужчина сказал женщине: «Я вас люблю», — разве он не вправе распоряжаться по-своему жизнью этой женщины, которую он якобы любит? Разве ему не кажется естественным, что она должна стать его вещью, его рабой, что она должна отречься от своей личности, что он может пользоваться ею как ему вздумается? Вы мне скажете, что есть женщины, соглашающиеся на такую сделку, и мужчины, умеющие их к ней принудить. Может быть, но ни я не принадлежу к этим женщинам, ни вы не принадлежите к этим мужчинам. Знаете, дорогой мой, вы меня смешите.

Пьер де Клерси издал глухой стон. Опустив голову, он снова произнес:

— Я вас люблю, Ромэна.

Ромэна Мирмо снова пожала плечами.

— Да, вы меня любите, хорошо; мне очень досадно, но, что поделаешь, я нахожу, что любовь смешна. И я вас уверяю, что и мы с вами сейчас весьма комичны, вы, с вашим свирепым видом, и я, за этим столом. Знаете что, прекратим эту нелепую сцену. Оставьте ваши яростные позы и дайте мне выйти из положения осажденной, потому что, в самом деле…

Она не успела кончить фразу. Пьер де Клерси, обогнув стол, бросился к ней. Она хотела отстраниться от него, и при этом платье соскользнуло у нее с плеча.