– Я просматривал Ваши расходные книги, – начал он мягко.

И здесь Элинор допустила ошибку. Она злилась и на Саймона, так напугавшего брата Филиппа, и на себя, допустившую столь непростительные промахи.

Злость – не лучший союзник, и Элинор, забыв об элементарной осторожности, выпалила:

– И Вы обнаружили, что я подделала записи? Но, мой господин, я не понимаю, почему Вы занимаетесь прежними счетами! Ваше дело – контролировать мои счета со дня установления опеки!

Саймон открыл рот от удивления. Он с трудом воспринял тот факт, что Элинор умеет считать, читать и писать настолько хорошо, что сама ведет учет расходам и доходам. И это невинное дитя, белое и чистое, как лилия, отважно бросается защищать подделку, полностью отрицая его власть, авторитет, полномочия, данные королевой! Это настолько ошарашило, что лишило его дара речи.

Правда, мелькнула мысль, что лилии вырастают и на кладбищенских погостах, но он отогнал ее прочь и произнес первое, что пришло в голову:

– Мне положено знать все, что касается моих полномочий. Остальное – безразлично.

– Вы хотите сказать, – вскрикнула Элинор взбешенно, – что я обязана отчитываться перед Вами за все безделушки, которые мне покупали дедушка и бабушка лет десять назад? Или за соломенные куклы, в которые я играла, когда мне было три года? Возможно, доблестный рыцарь, Вы хотите, чтобы я отчиталась за молоко, которым меня вспоила кормилица?

– Прекратите издеваться! – закричал Саймон, так резко вскочив со стула, что тот с грохотом упал на пол.– Какое отношение имеют к опекунству соломенные куклы и молоко кормилицы?

– Вот это то я и хочу выяснить, – фыркнула Элинор.– Хочу четко знать пределы своих возможностей. Если я обязана отчитаться перед Вами, сколько я потратила в прошлом году, почему бы мне не дать Вам отчет и за гроши, которые платили моей кормилице? Я хочу знать, сколько же Вы, мой рыцарь, и моя милостивая королева оставите из доходов моих, понимаете, моих, поместий лично мне и моим вассалам.

Саймон хотел, было заявить, чтобы Элинор прекратила нести чушь, но слова застряли у него в горле. Нет, не глупости городила эта девчушка, а в грубой, в высшей степени оскорбительной для него форме задавала вполне разумные, жизненно важные вопросы, ответы на которые, увы, не знал и он… Сама мысль о том, что она была способна и додуматься, и задать такие вопросы, она, у которой румянец невинности так быстро заливал щеки, – эта мысль выбивала Саймона из колеи, и это злило его.

– Вы ни за что не обязаны отчитываться, что было при жизни вашего деда, – огрызнулся он, – и давайте прекратим этот детский лепет по поводу соломенных кукол и кормилиц.

– Ах, значит, Вы имеете в виду, – не успокаивалась Элинор, – что я должна дать отчет за каждую мессу, которую я служила за упокой души моего дедушки и которая не была указана в его завещании? Или же я должна объяснить Вам, почему я выбрала на траур парчу, а не другую ткань?

– Конечно, нет! – загремел выведенный из себя Саймон.

Он уловил какое то движение за оконными проемами сзади себя, но даже не обернулся. Рыцарь не был вооружен, только нож для разделки мяса висел на поясе. В разгар яростного спора Саймону было не до того, чтобы опасаться за свою жизнь. Когда он был юстициарием (Верховным судьей и наместником короля), он получил столько же шрамов от предательских попыток убить его, сколько на полях сражений. Но там, где открыто бушует ярость, нет места предательству и ударам из за угла.

– Так, когда же, милый гость, мы начнем отчет? – ехидничала Элинор. – Не соблаговолите ли назначить время? Скажите, когда я должна буду отчитаться перед Вами за то, что купила четыре пары туфель вместо двух?

– Да заказывайте хоть четыреста пар! – прорычал Саймон.