После того как я сказал Терезе о том, что старые леди кажутся ненастоящими, я поймал себя на мысли: девушка тоже ненастоящая.

– Принцесса, которую держат взаперти в разрушенном замке? – предположила Тереза.

– Именно. Ей больше пристало ездить в карете, а не на древнем «Даймлере». Интересно, о чем она мечтает? – Неожиданно у меня разыгралось любопытство.

…Во время визита Изабелла говорила очень мало. Она сидела прямо, и на губах ее играла приятная, но несколько рассеянная улыбка. Она вежливо отвечала на все обращенные к ней реплики, однако ей не было особой нужды стремиться поддерживать разговор, которым всецело завладели ее престарелые родственницы. «Интересно, – думал я, – скучает она или ей, наоборот, интересно – как-никак, в жизни Сент-Лу происходит что-то новенькое? Тоскливая, должно быть, у нее жизнь!»

– Неужели ее во время войны ни разу не призывали на какие-либо общественные работы? – поинтересовался я. – Неужели она вот так и просидела здесь?

– Ей всего девятнадцать лет. После окончания школы она помогала в Красном Кресте возить раненых.

– Школы? – Я изумился. – Хочешь сказать, она училась в школе, в пансионе?

– Да. В Сент-Ниниане.

Я удивился еще больше. Сент-Ниниан – школа дорогая и современная. Разумеется, никакого совместного обучения и прочих причуд, однако это учебное заведение гордится тем, что придерживается современных взглядов. И в то же время Сент-Ниниан ни в коем случае не является эдаким модным учебным заведением для девиц.

– Ты удивлен? – спросила Тереза.

– Д-да… знаешь ли, я удивлен, – медленно проговорил я. – Глядя на такую девушку, можно представить, что она никогда в жизни не уезжала из дому, что ее воспитывали в средневековой обстановке, в месте, не имеющем ничего общего с двадцатым веком.

Тереза задумчиво кивнула.

– Да, – сказала она, – я понимаю, о чем ты.

Тут в разговор вмешался мой брат Роберт.

– Это доказывает, – заявил он, – как много значит домашнее окружение, а также наследственность.

Я не мог успокоиться:

– О чем все же она мечтает?..

– Может, она и не мечтает, – предположила Тереза.

Я рассмеялся, но про себя не переставал дивиться новой знакомой.

Именно в то время я страдал от почти патологической застенчивости, связанной с моим состоянием. До аварии я всегда был здоров и находился в отличной физической форме. Болезни, уродства в любом виде вызывали у меня неприязнь, даже если кто-то просто обращал мое внимание на подобные вещи. Да, на жалость я был способен, но к жалости всегда примешивалось отвращение.

И вот теперь я сам оказался объектом жалости и отвращения! Инвалид, калека, лежащий пластом на кушетке, с переломанными конечностями, поверх которых наброшен плед!

Болезненно сжимаясь, я наблюдал за реакцией людей на мое состояние. И, какова бы ни была их реакция, она неизменно повергала меня в дрожь. Добрый, сочувствующий взгляд вселял в меня ужас.