Я хлопнул Ноба по плечу и кивнул ему:

– Буду ждать с нетерпением!

Он увел коня за дом, к конюшням, а я направился прямиком к черному ходу. Я отчасти понимал, что мне надлежало бы входить с парадного входа и с подобающей церемонией, но дом уже казался слишком знакомым для таких формальностей.

Я пару раз лягнул каблуками ступеньку, чтобы сбить грязь с сапог, а потом откинул задвижку и вошел в кухню. Меня чуть не сбили с ног ароматы свежеиспеченных пирогов. Быстро притворив дверь от уличного холода, я окунулся в тепло, исходящее от печи.

Пожилая женщина, выкладывавшая на стол хлеб, не оглядываясь, мотнула головой в сторону насоса в углу:

– Ноб, сколько можно бездельничать, старый негодник! Мне нужна вода и некогда самой возиться с насосом.

Я скинул свою поклажу на каменный пол.

– Ноб занимается моей лошадью. Я сейчас наберу воды.

Услыхав голос, она вскинула голову, и ее рот приоткрылся. Серые глаза седой старушки с румяными, как яблоки, щеками ошеломленно уставились на меня.

– Это вы! Простите меня, сударь! Мы вас ждали, но…

Я успокаивающе поднял ладонь:

– Извиняться не за что. Меня зовут Лахлан. – Я в три шага пересек кухню, подхватил пустую деревянную бадейку и повесил ее за веревочную ручку на крючок под носиком насоса. – Рози, как пахнут твои пироги!..

– Ой, мастер Лахлан, что же это вы с водой-то! Я сама…

Я отмахнулся:

– Чепуха, добрая женщина. Воды я накачаю. Я целый месяц таскал воду из ледяных горных ручьев, после этого насос сказкой покажется.

Она вытерла руки о передник и потянулась за ведром:

– Я возьму, мастер Лахлан.

Я снял тяжелую бадейку с крючка и отодвинул от нее:

– Куда поставить?

Она указала на стол, и я послушно поднял ведро на указанное место, хотя и понимал, что потом она все равно его переставит. Мне было неловко от непривычного обращения, но в то же время я чувствовал гордость. Я знал, что я ничем не лучше их, но эта почтительность, как объяснил Ноб, была отражением их любви к моей бабушке. И я невольно представлял на своем теперешнем месте отца.

В дверях кухни появился сухопарый, изысканно одетый человек. Рубашка и штаны из дорогого, не домотканого полотна. Штаны на коленях застегиваются на пуговицы. На ногах белые чулки и блестящие черные туфли с серебряными пряжками. Штаны и жилет в цвет туфлям, с серебряными пуговицами, а рубаха белоснежная.

Я уже знал, что это Джеймс, и сразу понял, что он знает меня лучше, чем я сам себя знаю. Это чувство показалось неприятным, но быстро прошло.

– Джеймс, как хорошо увидеться с тобой сно… То есть приятно познакомиться. Я столько слышал о тебе от тетушки Этелин.

Джеймс поклонился, и прядь редеющих волос упала ему на лоб:

– Мастер Лахлан, ваш приезд – большая радость для нас! – Выпрямившись, он посмотрел на мои мешки. – Я сам позабочусь, чтобы вещи были доставлены в вашу комнату. Вам предоставили помещение, где жил ваш отец. Ваша бабушка находится…

Я улыбнулся: "… в солярии". Не дожидаясь подтверждения, я обошел насос и вышел на лестницу для слуг. Поднявшись на самый верх, я свернул направо и прошел по коридору в заднюю половину дома.

Я помнил, как дедушка рассуждал о напрасных тратах денег, имея в виду бабушкин солярий. Фасады дома выходили на север и на юг, и бабушка наняла мастеров застеклить стену и потолок верхней веранды. Оттуда, по рассказам тетушки, открывался вид на дворец и театр. По мнению Адина, все это доказывало, как изнежилась бабушка от столичной жизни.

У двери я задержался и прокашлялся:

– Бабушка, я приехал.

Она оказалась гораздо старше, чем мне представлялось.