А теперь вот поделилась со мной так небрежно, словно люди всегда и везде десятилетиями способны прикидываться, что они другой национальности. И такая вот двойная жизнь — обычное дело.

Я наклонилась вперед.

— А Пикассо знал?

— Знал что?

— Что вы… — «Не та, за кого себя выдаете», — мелькнуло в голове. — Американка?

Сильвия задумалась.

— Нет, думаю, что нет. А может, и знал, но ему было без разницы. Он ведь был художник, понимал важность воображения.

— Это вы и сделали? Вжились в созданный вами образ?

— А что еще мне оставалось? — спросила она. — Здешняя жизнь мне не нравилась. Не хотелось до конца своих дней оставаться Сильвией Аршовски, стенографисткой… или бог знает кем. Я жаждала приключений, романтики. Хотела стать кем-то. Разве мы все этого не хотим?

Я полагала, что хотим.

— Большинству не удается.

— Ерунда! Ты вот очень многого достигла.

— Я?

Она сложила руки на груди.

— Однажды ты показала мне фотографию своей семьи, и я тебя не узнала. «Кто эта толстуха?» — спросила я. Помнишь?

Я помнила. Едва заставила себя признаться, что до восемнадцати лет сама и была этой толстухой.

— Ты не нравилась себе, вот и создала личность, которая устраивает тебя больше. — Она взмахнула рукой. — Гоп-ля! Это и есть искусство.

— Но вы провели множество людей. — Если уж продолжить метафору об искусстве, Сильвия была Рембрандтом, а я — жалким подмастерьем.

— Главное — поверить в человека, которым ты хочешь стать. Нельзя пройти по жизни, считая себя самозванкой.

Я обдумала ее слова. Увидела в них определенную логику. Но с другой стороны, были и такие люди, как Мюриэль, которых воображение довело до палаты в психиатрической клинике.

— Вот почему вы не хотели писать автобиографию? — спросила я. — И отказывались говорить с теми, кто просил у вас интервью?

Она пренебрежительно отмахнулась.

— Я никого не интересовала. Они хотели услышать о Харпо Марксе и других знаменитостях. Я рассказывала им что-нибудь забавное, и они уходили, думая, что я — одна из милых, наполовину выживших из ума старушек.

Именно так я о ней и думала.

— Но сюда ко мне никто не приходит. — Она с отвращением оглядела квартиру.

— Почему вы не переедете?

— Денег нет. Лэнгли оплачивает счета, но я не могу его найти.

— Он завладел вашими деньгами?

Сильвия кивнула:

— И продал мои драгоценности! — Последнее ее расстраивало не меньше остального. — Так что я здесь как в западне! Наверное, должна благодарить Бога, что милый племянник просто не выбросил меня на улицу.

— Не понимаю, как он смог это сделать.

— Я спросила у адвоката. Его привела Бернадина. Еще до того, как Лэнгли исчез. Он сказал этому адвокату, что перед тем, как лечь в больницу, я подписала генеральную доверенность и он действовал в моих интересах.

Я и раньше знала, что этот тип — подонок, но не думала, что он способен на такую мерзость.

— Но вы наверняка можете что-то сделать.

— Не знаю что. — Сильвия пожала плечами. — Трудно что-то сделать, Ребекка, когда тебе девяносто пять лет. Трудно даже понять, к кому обращаться.

Я кивнула. Мои проблемы отступили на задний план.

— С кем мне поговорить? — спросила она. — Я не знаю ни одного адвоката, которому могла бы довериться.