Служанка закончила разговор тем, что, перейдя с заговорщического тона на свой обычный, громко и ясно произнесла:

— Что ж, тогда позвольте поблагодарить вас.

— Мы еще увидимся? Мы еще когда-нибудь увидимся? — спросила певицу Джемма.

— Кто знает? — ответила молодая женщина. — Когда читаешь сказку, нельзя забегать вперед, заглядывая, что будет дальше. А в сказке нашей собственной жизни мы просто лишены возможности уступить этому соблазну. Одно, могу сказать с уверенностью: когда я в следующий раз подниму смычок, чтобы запеть, то вспомню вас.

Затем последовали разговор с ее отцом и его молчаливое согласие поручить дочь заботам некоей дамы, недавно побывавшей при дворе герцога Миланского.

— Я здесь, чтобы научиться языку fin' amors, магии и приключений, языку придворных дам и храбрейших в сражениях и нежных в обращении рыцарей.

— Я верю вам.

Так как она хорошо знала Эзопа на латыни и уже умела излагать его на простонародном итальянском, дама сочла за лучшее начать с того же Эзопа, переложенного на простонародный французский ста годами ранее. Это помогало ей замечать, что из латыни каждый из двух языков отбросил, что переделал, а что сохранил неизменным. Кроме того, она узнала различие в музыке обоих языков, произошедших от общей музыки латыни, бывшей матерью обоих.

Последующие месяцы Джемма жила в мире lais Мари де Франс, в мире «Aucassin et Nicolette», Ланселота и Персиваля, Кретьена де Труа и «Roman de la Rose». В конце концов ее сердце едва не разбилось, когда Изольда разразилась слезами из-за того, что не узнала Тристана в «Folie Tristan». Она даже дошла до «Энеиды», самой важной из triade classique, найдя очарование в октосиллабическом ритме куплетов поэмы, отдельные части которой — например, сцена с Лавинией, смотрящей из окна на палатку Энея, — глубоко тронули ее сердце.

О, эти слова — ne pooit panser s'a lui non — «она не могла думать ни о чем, кроме него».

Кроме него. Да, когда-нибудь и у нее, как у героинь этих повестей, будет он. Джемма ложилась в постель, скрестив руки, как изображали мертвых, но лежащие на груди руки чувствовали бурлящую в ней жизнь, а закрытые глаза видели прекрасных рыцарей, вернувшихся из дальних походов; они подходили к ее ложу, один за другим, опускались на колени, почтительно склоняли голову и каждый приносил ей чудесную розу.

— Amors I’а de son dart ferae, — шептала она, ложась, словно в предвидении ожидающего ее исполнения желаний, — desi qu' el cue soz la memelle. — И пальцы шевелились, будто ощупывая пронзившую ее стрелу любви, а далее, со вздохом: — Ele comance a tressiier, a refroidir et a tranbler.

И снова к ней приходили слова няни, теплые и нежные, как мягкий свет рассвета, та самая alba, о которой пели трубадуры и трубадурки: «Вы расцвели, моя дорогая, и уже не ребенок боле».

Да, чудо и впрямь случилось. Расцвела. Как роза из романа; расцвела с тем, чтобы самой вступить в волшебный мир fin' amors, душой и телом.

— Теперь я придворная дама?

— Вскоре вы будете ею.

— А ты останешься со мной, чтобы мы могли вместе выбрать одного из тех рыцарей и принцев, что придут.

Служанка взяла юную Джемму за руку — пальцы у нее были мягкие и заботливые — и улыбнулась мягко и заботливо, как будто только для того, чтобы погасить танцующие в глазах девушки огоньки.

— Вы обручены.

При этих словах сердечко Джеммы сорвалось в опасный галоп горя, а мир стал вдруг серым и унылым, словно все ее мечты были подхвачены и унесены во мрак страшными скакунами ночи.

— Этого не может быть.

— Вы будете счастливы, дорогая Джемма, подождите и увидите сами.