Последние слова выражали удовольствие. Для этого человека жить значило работать. В эту минуту они подошли к молодому голштинцу, с восторгом пялившему глаза на министра; последний заметил это и, мельком бросив на него взгляд, произнес:

— Это совсем незнакомое лицо. Я довольно хорошо знаю наш экипаж. Ты, очевидно, не с «Орла»?

Христиан вытянулся и отдал честь.

— Никак нет, ваше превосходительство! Я с «Фреи» капитана Гоэнфельса!

— Вот как! Капитан Гоэнфельс! — сказал барон с легкой насмешливой улыбкой.

Бернгард сжал губы и бросил на Христиана сердитый взгляд; у того глаза и уши были направлены только на министра, который остановился и спросил, как его имя и откуда он родом.

— А, так ты из Киля? Значит, вырос среди наших моряков, — заметил он.

— Так точно, ваше превосходительство! — с гордостью ответил Христиан. — Мой брат Генрих служит на флоте, матросом на «Фетиде». Я тоже хотел поступить юнгой, да приехал господин капитан и взял меня к себе.

— И ты служишь теперь на норвежском судне, — добавил министр, выразительно взглянув на «Фрею», у которой на мачте развевался норвежский флаг. — Пожалуй, ты уже совсем забыл родину?

У бедного юноши, только что жаловавшегося землякам на тоску по родине, вся кровь прилила к щекам, но он ни за что не хотел выдавать себя перед своим хозяином, смотревшим на него так странно, мрачно и угрожающе. Он молча опустил глаза и только покачал головой.

— Нет, не забыл? — спросил министр. Его проницательные глаза пристально смотрели на матроса. — Ну, так храни же ее в своем сердце. У человека нет ничего лучшего и более святого, чем любовь к родине. Кто потерял ее, тот потерял самого себя.

— Извини, дядя, — перебил его Бернгард, с трудом сдерживая раздражение. — Это зависит от того, где наша родина. Для нас, моряков, она на море; на суше мы только мимолетные гости, а на море — мы у себя дома.

— И все же все вы пускаете корни где-нибудь на берегу, вот и ты оставался в Эдсвикене.

— Надо же человеку иметь где-нибудь дом и семейный очаг! Но где именно находится этот клочок земли — на юге или на севере — для нас безразлично.

— Для тебя, может быть, — холодно сказал Гоэнфельс. — Хорошо, что тебя не слышит твой бывший начальник, капитан Вердек. Он истый, бравый моряк, а между тем и душой и телом тяготеет к своему клочку земли в Померании, где находится стapoe родовое поместье его семьи. Как ты полагаешь, Христиан Кунц, ты где дома?

Очень редко случалось, чтобы министр снисходил до такой общительности. Красивый, цветущий юноша почувствовал, что понравился ему, поэтому совершенно перестал смущаться. Его глаза заблестели при этом вопросе, и он еще больше вытянулся в струнку.

— Господин лейтенант Фернштейн сказал: «На наших судах мы всегда дома, как бы далеко мы не уплыли. Где развевается наш флаг, там наша, немецкая земля; она принадлежит нам, и Боже упаси того, кто вздумал бы тронуть нас там». Я думаю, ваше превосходительство, что господин лейтенант прав.

Это было сказано таким убежденным и вдохновенным тоном, что Гоэнфельс улыбнулся и положил руку на плечо голштинцу.

— Прекрасно, мой мальчик! Жаль, что ты ушел от нас. Такие молодцы, как ты, нужны нам на флоте. А ты знаешь, «Фетида» тут совсем близко.