— Эта девушка — моя будущая жена! — вспыхнул молодой человек. — Извини, дядя, хотя ты и занимаешь высокое положение в свете, и был женат, но о том, что касается чувств, предоставь судить другим.

Гоэнфельс очень спокойно отнесся к этому ясному намеку на его собственный брак по расчету.

— Я действительно не могу похвастать чувствительностью и никогда не испытывал ее, но мне слишком часто случалось наблюдать, как страсть овладевала другими, чтобы отбить у меня охоту оказаться в ее власти. В твои годы и с твоим характером она должна играть первую роль, и это я понял бы. Ты любишь свою невесту?

Вопрос был неожиданным после того, что предшествовало ему, но Бернгард спокойно произнес:

— Я выбрал ее, и больше мне сказать нечего.

— Отчего же ты не скажешь просто «да»? — заметил министр. — Я уже давненько стою здесь, у могилы, и был невольным свидетелем вашего прощанья у пастората. Ты поцеловал невесту, как этого требует обычай, но это не было прощаньем жениха, а когда ты проходил мимо с Куртом, то радовался, как узник, с которого сняли оковы.

Слова эти попали в цель и рассердили Бернгарда.

— Я не выношу оков, ты знаешь это лучше всех, — сказал он с гневом. — Это наш старый спорный вопрос; ты желал держать меня на привязи, а я хотел жить на свободе.

— Ну, теперь ты получил эту желанную свободу; что же, ты счастлив?

— Да! — решительно воскликнул молодой человек.

— Твои глаза говорят «нет». Я больше верю им.

— Кто же вообще счастлив? — воскликнул Бернгард с коротким, жестким смехом. — Может быть, ты? Есть ли хоть один счастливый человек на свете?

— Молодость счастлива сама по себе и должна быть счастлива, — ответил министр с ударением. — Тебе двадцать пять лет, ты на днях женишься и так говоришь! Посмотри на Курта, он счастлив, потому что молод и у него есть будущее, у тебя же только Рансдаль.

— Где я первый!

— Среди крестьян, ограниченных людей, которые знают только свою лодку да ружье. И в этом твое честолюбие! Я тоже хотел быть первым и стал им, но я выбрал себе иную цель.

Бернгард не отвечал, но в его душе шевелилась зависть при взгляде на человека, стоявшего перед ним в полном сознании собственной силы и продолжавшего с насмешкой:

— Правда, я не сам себе голова, как ты, у меня нет времени для катанья по морю да охоты, которыми ты наполняешь свою жизнь. Тебя это удовлетворяет, и, может быть, ты со временем станешь еще почтенным отцом семейства в своем Эдсвикене; боюсь только, что у тебя нет для этого задатков. Может быть, ты думаешь, что если у человека есть жена и дети, то жизнь становится для него удовольствием, если раньше была невыносима? Берегись! Такие цепи тяготят, если это только цепи.

Острый, пытливый взгляд министра был неумолимо устремлен на молодого человека. Тот стоял с таким видом, как будто должен был защищаться против этих глаз, немилосердно правдиво читавших его душу, и притом открывавший такие вещи, в которых сам себе не признавался. Наконец Бернгард угрюмо произнес:

— Оставь это, дядя, мы не понимаем друг друга. Когда я писал тебе, что подал в отставку, я уже знал, что между нами образуется пропасть. Ты видел в этом измену родине, а я — свое право, которым и воспользовался, и если это разлучило нас, то ведь мы никогда не любили друг друга.