В библиотеке Ондайн нашла изрядное количество книг, пригодных для чтения, в музыкальной комнате стояли клавикорды и арфа. С Уориком она виделась только за обедом. Он держался безукоризненно вежливо и бесконечно равнодушно. Всегда очаровательный Юстин вносил оживление в их общество, так что по крайней мере со стороны их трио казалось вполне счастливым.

Каждый вечер заканчивался одинаково: Уорик молча отводил Ондайн в ее комнату, она сдержанно желала ему спокойной ночи и запирала дверь на засов. Трижды за пять дней он выезжал по ночам. Две ночи он провел дома, и тогда из его комнаты до рассвета доносился звук шагов, мерящих комнату.

На пятый день жизни в поместье Ондайн приступила к задуманным переменам. Слуги беспрекословно повиновались ее приказам. Все шло как по маслу до тех пор, пока на сцене не появилась Матильда, ведя за собой раздраженного Уорика. Экономка не хотела ничего менять, но Уорик встал на сторону Ондайн.

— Леди Ондайн теперь здесь хозяйка, Матильда. Она имеет право устраиваться так, как сочтет нужным. Мне нет до этого дела, — сказал он и оставил женщин.

Ондайн понимала переживания Матильды, но и пользоваться вещами Женевьевы не могла. Вспомнив покойную графиню, Матильда заплакала, а Ондайн стала ее успокаивать. Женщины обнялись и наконец примирились друг с другом.

Ночью Уорик уехал.

Расстроенная и сердитая, Ондайн вышла из комнаты и отправилась в музыкальную. Она села перед арфой, задумчиво перебирая струны, и вдруг почувствовала, как кто-то тихонько гладит ее по волосам на затылке. Она в ужасе обернулась и увидела Уорика. На нем, как обычно, были шляпа и черная накидка.

Он насмешливо улыбнулся в ответ на ее испуг и, не говоря ни слова, перехватил ее тонкие пальцы, блуждавшие по струнам. Потом поднес ее руку к глазам и принялся внимательно рассматривать. Ондайн молчала, но сердце ее тревожно билось. Наконец он отпустил ее и еще раз улыбнулся:

— А вы, оказывается, прекрасно играете, миледи браконьерша.

— Как… как вы вошли? Я ведь закрыла наружную дверь…

— У меня есть ключи от всех комнат в этом доме, графиня.

— Значит…

Он тихонько засмеялся:

— Да, миледи, если я захочу войти в какую-нибудь из комнат, то сделаю это вне зависимости от того, заперта она на засов или на ключ. Так что я имел счастье наслаждаться вашей игрой на арфе и виртуозным исполнением на клавикордах.

— Вы все слышали? — переспросила она ошеломленно. Ей казалось, что ее сердце ушло в пятки, а все тело горело от близости этого человека. Она остро почувствовала свою полную незащищенность. На ней не было ничего, кроме какого-то нелепого старомодного капота и почти прозрачной накидки.

Кривая усмешка исказила его лицо. Он низко и насмешливо ей поклонился.

— Да, миледи, я частенько слушаю вашу игру и не перестаю изумляться: как это вам удалось достичь такого совершенства в игре на музыкальных инструментах?

Ондайн опустила ресницы и осторожно отставила арфу.

— Я уже говорила, милорд Четхэм, — пробормотала она. — Мой отец был поэтом. Мы переезжали с места на место, от двора ко двору, и я всегда находила музыкантов, чтобы поучиться.

— Ах да! Я совсем забыл. Ваш отец был поэтом. Тогда, моя дорогая, вам наверняка не составит труда развлечь меня и почитать что-нибудь из его стихов?

Боже праведный! Все мысли Ондайн моментально спутались. Она не могла припомнить и двух рифмованных строчек, которые хотя бы отдаленно напоминали стихи.

— Не смейтесь надо мной! — наконец вскричала она с неподдельным жаром. — Отец умер совсем недавно. Я любила его без памяти и не хочу ворошить прошлое!

Ее глаза горели страстью; волосы полыхали, как пламя, и струились вниз по спине.