Да он просто Казанова, черт подери! Не тебе, девочка, и не с твоим мизерным опытом в делах любви играть с таким в кошки-мышки! Ты ведь уже знаешь, чем это кончится, правда? Ты уже таешь от тайного жара, сжигающего тебя изнутри, а по спине у тебя то и дело пробегает сладостная дрожь… Но тем не менее если ты чего и боишься, милая, то лишь того, что он, проводив тебя до двери номера, чмокнет в щечку и уйдет…

Однако, взглянув в глаза Палмеру, Памела поняла: не уйдет. Щеки у нее пылали, перед глазами все расплывалось — все, кроме его лица…

Что будет потом? А не все ли равно? Ты совершеннолетняя, самостоятельная, замуж не собираешься — уж тем более за Боба Палмера. Чего тебе терять, кроме очередной одинокой ночи, полной томления и жара неутоленного желания? Хоть раз отпусти себя на свободу, дурочка! Хотя бы раз проснись утром без мучительного ощущения тяжести во всем теле, без ноющей боли в груди, ставшей уже привычной…

Видимо, чувства, обуревающие Памелу, ясней ясного были написаны на ее лице, потому что Палмер, слегка стиснув ее пальцы, едва слышно, но властно произнес одно-единственное слово:

— Идем.

Словно сомнамбула она поднялась и взяла его под руку, ни секунды не сомневалась, что все до единой женщины, холеные и изысканные, все без исключения мужчины, лощеные и подтянутые, глядя им вслед, знают, куда они идут. И ей было на это наплевать.

Когда Палмер открыл перед нею дверцу такси, Памела буквально рухнула на заднее сиденье. Хотя в машине царил полумрак, она ясно видела глаза Палмера, и последние сомнения покинули ее. Нет, он не удивится, не оттолкнет ее, если она сейчас…

Палмер явно выжидал. Или чего-то опасался? Или…

Какое-то мгновение после того, когда тонкие руки обвились вокруг его шеи, он оставался недвижим, затем стиснул ее в объятиях так, что Памела едва не задохнулась. Жадно прильнув губами к ее рту, он глухо застонал, а Памеле показалось, что еще миг — и она лишится чувств. Последняя отчетливая мысль была о том, что стекло, отделявшее их от водителя, поднято…

Его руки, казалось, были везде. Сколько их было? Две? Не может быть… Но сколько бы их ни было, все они оказались необыкновенно искусны и одновременно нежны. От их касаний груди Памелы налились, и она выгнулась навстречу волшебным прикосновениям. Из уст вырвался хрипловатый стон, ладонь сама собой скользнула под рубашку Палмера и прильнула к горячей мускулистой груди, которая была так близко, что…

Каким бы коротким ни было ее платье, оно отчаянно мешало, но сейчас с этим приходилось мириться. Когда губы Палмера приникли к ее ключице, а пальцы легли на грудь с напрягшимся соском, у Памелы словно помутился рассудок и она впилась ногтями в его шею, легонько вскрикивая и постанывая. Какая-то часть рассудка, еще не поддавшаяся безумию, твердила, что все это уже было с нею, было совсем недавно…

Но, крепко зажмурившись, Памела приказала себе ни о чем не думать. Ее тело содрогнулось, охваченное огнем, в глазах потемнело, когда Палмер зажал ей рот поцелуем, больше похожим на укус. Руки его тотчас сделались грубыми, словно у насильника, дыхание — хриплым… Почуяв неладное, она широко раскрыла глаза, но поцелуй стал уже другим — необыкновенно ласковым, дразнящим, от которого Памела вновь ощутила сладкую дрожь где-то глубоко внутри…

Когда машина затормозила у входа в отель, Палмер сам привел в порядок одежду Памелы — двигаться она была не в силах. В столь поздний час в вестибюле никого не оказалось, кроме ночного портье, который, видимо, не впервые являлся свидетелем подобной сцены. Впрочем, в ней не было ничего сверхъестественного — просто мужчина нес на руках девушку, голова которой бессильно склонилась на его плечо.