Норман Спинрад. Русская весна
Михаилу Горбачеву, вызвавшему эту книгу к жизни, и Н. Ли Вуд, давшей ей жизнь
Пятое время года
Странно: я не могу припомнить, когда впервые повстречался с Норманом Спинрадом. Такое ощущение, что мы познакомились очень давно. В принципе, так оно и есть — если иметь в виду Спинрада-писателя, но увиделись мы, если не ошибаюсь, лет пять назад в Будапеште — на конференции Всемирной ассоциации писателей-фантастов (такие встречи происходят ежегодно в разных странах — в тот раз выпала Венгрия). Я подошел к Спинраду не без робости — как же, один из ведущих американских фантастов, мастер “крутой” прозы, творец альтернативных историй, один из лидеров “новой волны”… Если у меня и был повод для знакомства, то незначительный: когда-то, уже много лет назад, я перевел и опубликовал на русском языке один из рассказов Спинрада. Но что ему с того?.. Норман — парадоксальный человек (чему свидетельство — все его творчество): легкий и трудный одновременно. Легкий в общении, легкий на язык; остроумен, радушен, ни малейшего следа комплекса превосходства или синдрома мэтра. Трудный — потому что это характер: может неожиданно взорваться, поднять голос, дать резкую отповедь… Впрочем, отходчив: проходят минуты, и перед вами прежний Норман, улыбающийся, спокойный. Улыбка у него поразительная — застенчивая и в то же время саркастическая. Создается впечатление, что он все на свете подвергает иронии, но сам этой иронии вроде бы стесняется. Нам повезло: встречаться мы с Норманом стали довольно часто, и спустя какое-то время я узнал, что Спинрад перебрался из Нью-Йорка в Париж, где намеревался прожить несколько лет. — Зачем? Чтобы написать новый роман. — О Франции? — Нет, о России. — ? — Видишь ли, у вас в стране идут интересные процессы, из Америки всего не разглядишь. Вот я и решил осесть на полпути между Штатами и Союзом. Быть поближе к перестройке... И опять — та самая улыбка: чуть виноватая, слегка сардоническая. Хитрющая. Роман с самого начала имел название — «Русская Весна». И Спинрад ни разу не усомнился в правильности выбора, хотя наверняка за годы работы над книгой много раз мог задать себе вопрос: а «весна» ли? — Норман, не страшно писать о стране, в которой ни разу не был? — Писатели-фантасты, как правило, описывают именно те места, в которых никогда не были. В которых вообще никто никогда не был. Политико-фантастический роман — дело другое. Здесь, конечно, нужна точность. Вот прилечу в Москву — разберусь на месте. Прилетел. Зимой. Ночью. В Шереметьево Спинрада и его будущую жену, Нэнси Ли Вуд, никто не встретил: что-то там не сложилось в Союзе писателей — организации, которая и пригласила Нормана в Россию. Американцы ошалело бродили по международному аэропорту, переступая через тела людей, спавших на полу: была пора массового выезда немцев из Союза, и Шереметьево более напоминало Казанский вокзал в эпоху военного коммунизма. Такой картины президент Всемирной ассоциации писателей- фантастов — а Спинрад занимал тогда именно этот пост — не видел никогда в жизни. Не найдя ни единого свободного кресла, Норман и Ли улеглись, как и большинство встречающих-отъезжающих, на полу. Удивившись самим себе, заснули и спали до утра. Это была их первая ночь в стране “русской весны”. А вскоре грянули события в Вильнюсе. Прочие кровавые дела в нашей стране Спинрад наблюдал уже издалека — из Парижа, хотя и пристально. Во время трехдневного путча взволновался чрезвычайно — сумел прозвониться в Москву, спрашивал, живы ли мы тут? И все равно — “Русская Весна”. |
