От поросских городов, от приграничных застав спешили в Киев гонцы. Звали княжескую дружину на подмогу, а беда катилась за ними по пятам. Мягкая была в, том году зима, мало выпало снега, и половецкие приземистые лошадки легко добывали себе еду, споро несли на себе всадников.

Получив первые известия о приходе половцев, Ингварь Ярославич забеспокоился и обрадовался одновременно. Несмотря на то, что уже несколько месяцев был князем, он чувствовал себя неуютно в Киеве и жаждал проявить себя, чтобы доказать киянам, что достоин править ими. Теперь такой случай представился, но луцкий князь никогда самостоятельно не ходил на половцев и просто не знал, что делать.

В конце концов он поступил так, как и должен был поступать князь-подручник - отправил гонца в Галич, к Роману Мстиславичу. А сам же, призвав бояр и градских мужей, объявил им так:

- Пришла лихая година. Враг идёт к стенам нашим. Встанем все крепко и будем биться до последнего, уповая на Господа и на помощь из Галича.

Первыми о приближении половцев поведали беженцы. Они шли толпой из пригородных селений - половцы уже жгли деревни под Белгородом. Кияне заторопились, затворяя ворота. Бояре, кто успел, переправили свои семьи вон из города на другой берег Днепра. Вместе с ними отправились жена и дети Ингваря Ярославича. Сам князь оставался в городе.

Половцы подошли под вечер, когда начали наползать сизые сумерки. Затаив дыхание кияне со стен весь вечер и большую часть ночи смотрели, как горят оставленные жителями посады. От многочисленных пожаров под стеной было светло как днём. Золотисто-багровое зарево стояло над городом, порывистый ветер нёс клубы едкого дыма.

Пожары ещё не стихли и дым ещё клубился, когда наутро половцы пошли на первый приступ.

Кияне метали в них стрелы, лили на головы расплавленную смолу и кипяток, опрокидывали котлы со свинцом. Половцы пускали стрелы в ответ, карабкались по лестницам и без устали лупили в ворота припасённым заранее порохом. Десятки, сотни их оставались на валу в окровавленном снегу, но на смену сотням вставали тысячи. Падали кияне, сражённые стрелами, но на место павших поднимались новые. Половцы пускали зажжённые стрелы - то тут, то там вспыхивали пожары, но на улицах города и на крышах домов лежало много снега и пожары удавалось быстро затушить.

Второй и третий день осады были точно такими же. На стены Киева вышли все - не только княжья и боярская дружина, не только пешее ополчение. У стен Михайловского Златоверхого монастыря и Печерской лавры вместе с мирянами сражались и монахи. Святые отцы били из луков и поливали половцев кипятком и смолой.

Но силы были неравны. И первыми пали на четвёртый день Подольские ворота.

Как вода, прорывающая плотину, сперва находит неприметную щель и, проникая в неё, разрушает её и мчится, сметая всё на своём пути, так и половцы, прорвавшись в Подольские ворота, хотя и были остановлены киянами, но ненадолго. Воодушевившись, половцы всё отчаяннее лезли на стены. Всё больше лестниц приникало в бревенчатым стенам. Кияне сбрасывали их, но пока отталкивали одну, поднимались две. И вот в одном, а потом и другом месте нескольким половцам удалось взобраться на стены.

Закипели первые схватки. А тут как раз и рухнули Подольские ворота, и первые конники ворвались на улицы, топча пеших киян.

Страшная это была сеча. На каждой улице, возле каждого дома шла битва. Кияне оборонялись отчаянно. Если убивали мужа, оружие поднимала его жена, над телами родителей вставали их дети. Озверев, половцы рубили всех подряд. Пройдёт много времени, пока они опомнятся и начнут брать пленных. Пока же ими владело только одно желание - убивать.

Над сражающимися ещё летали зажжённые стрелы. Они падали на крыши домов, впивались под застрехи, и никем не останавливаемый огонь понемногу начинал расползаться по домам и клетям. Когда короткий зимний день подошёл к концу, огни пожарищ озаряли кипевшее на улицах сражение кровавым светом.