Игорь сжался, подобрался, как зверь перед прыжком. Спину выпрямил, выгнул. Глазами стрелял. Ложку в руке зажал. Каша, селедка. Репчатый лук Аля кольцами нарезала. Угощенье на славу. О, где ты, жареное на вертеле мясо аргентинских притонов, приморских таверн.

Семен вошел, опахивая всех сыростью, запахом тополиных почек — шел дождь.

— Так мокро, господа! Прямо питерская погодка! — Увидел за столом гостя, осекся, вспыхнул, как юноша. — Здравствуйте, с кем имею честь?

Игорь встал, поклонился. Даже каблуками щелкнул по-военному.

— Игорь Конев.

— Семен Гордон.

Аля видела, как закусила губу мать. Отец ее никогда не ревновал, ни к одному ее мужчине. У нее в России, в Берлине и в Праге были романы, и, как Анна ни скрывала их от дочери, Аля — догадывалась. Владимир Иртеньев и князь Волконский в Москве. Михаил Волобуев в Коктебеле. Николай Крюковский в Петербурге. Андрей Быковский в Берлине. Гиацинт Бачурин и Берт Блюм в Праге. А поэт Эрих Мария Рейнеке, восторженный немец? А Глеб Погосян? А Розовский? А Букман? Юноши и старики. Князья и мужики. Стихоплеты и офицеры. Аля закрыла глаза. Стыд не дым, глаза не выест. Мама, мама, да ведь ты поэт, а поэт — он что? Он — свободен! Ветер!

И в любви — свободен.

Отец всегда это понимал. Все прощал. «Я бы не стерпела», — подумала Аля.

— Что тут у вас? — Семен потер ладони, шумно сел к столу. — О, селедочка! Аничка, неужели у нас нету выпить, ну хоть по чуть-чуть!

— Ничего, — отрезала Анна. — Если б было, я бы подала.

— А где Чекрыгины?

— Спят. Поздно уже.

— Мама, вы в Москве в это время никогда не спали! Вы всегда в двенадцать ночи или стихи писали, или гостей встречали!

Аля тут же пожалела, что сказала это. Лицо Анны сделалось жестким, бешеным, белым.

— Александра. Пошла вон.

— Мама, простите! — Аля уже плакала. — Куда я пойду? Чекрыгиных разбужу! Разве только на балкон! Он обвалится, он же такой маленький! А на улице — ливень!

Дождь хлестал по крыше. В комнате стоял шум, будто бы они все куда-то ехали в огромной, старой, тряской машине по булыжной мостовой.

Семен сжал руки над тарелкой овсянки и нервно хрустнул пальцами.

— Господа, о, господа! Ну что вы! А давайте в карты поиграем!

— В карты, в карты! — Аля хлюпнула носом, вытерла пятерней мокрое лицо. Ее густые косы развились, светлые пшеничные волосы прилипли к коричневому платью. «Одевает ребенка, будто монахиню, — подумал Игорь, — в черном теле держит. Она права! Иначе не выжить».

— Согласен, идея! Сто лет в карты не играл!

— Вы у нас ночевать останетесь, месье Конев? — вежливо спросил Семен. — Мы вам на полу постелим.

— Благодарствую.

Аля, вытирая рукавом заплаканное лицо, уже несла колоду карт. Засаленную, пухлую. Карты слиплись — в них давно не играли. Бубновая дама прижимала к груди розу. Король пик хмурился мрачно. Семен видел: заблестели глаза незваного гостя, просверкнули зубы между красиво вырезанных, плотоядных губ в лукавой, быстрой усмешке.

Сдали карты. Каждый развернул перед собой карточный веер, уставился в россыпь судьбы. Ника закряхтел в кроватке, заворочался. Семен прижал палец к губам, вопросительно на Анну взглянул. Она холодно пожала плечами.

— Проснется — покормлю, пока теплая каша. Ну-с, господа! У кого что? У меня — шестерка. В подкидного ведь играем?

— Ходите, мадам!

«Он называет меня “мадам”. Он нагл. Молод.