|
Рухнул я в кусты, которые тоже самортизировали. Считай, повезло. Но без памяти провалялся до рассвета. Очнулся, выглянул из кустов, а на трассе менты — экипаж ГАИ, сиречь ГИБДД. Их, видать, водила грузовика вызвал: понимал, что не виноват он в столкновении, я ведь по встречной полосе пер, вот и решил мужик статью на себя не вешать… а тело мое в темноте не нашел, слава богу… — Белов вздохнул. — А может, водила и не искал меня, чтобы картину происшествия не смазывать, ментов ждал… Короче, лежу я, наблюдаю и вижу: гаишники шофера отпустили, данные его записав, а сами принялись баул мой шмонать — он приторочен был к багажнику мотоцикла. А в бауле моем, помимо прочего, — ствол с патронташем, сто «тонн» баксов налом, паспорт с московской пропиской и записная книжка… Ствол, патроны и бабки в потайном отделении, правда, лежали, но найти их несложно, больно объем велик получился, а менты взялись за шмон уж очень ретиво… Я едва это увидел, сразу понял: делать мне там больше нечего, пора когти рвать. И ползком — в лес, от беды подальше. Теперь в Москву возвращаться нельзя, сама понимаешь…
— Как ты до города добрался? — Пешком, через лес… Двое суток отлеживался — долбанулся я все же крепко, — а потом ножками, ножками… Направление чуял, что называется, верхним чутьем. Пять дней шел, обходным путем, специально кружил, следы для надежности путал… — Чем же ты питался? — Птиц ловил. Силки делал и ловил. Да я вроде легендарного солдата Шуры Македонского: могу питаться тремя финиками в сутки и при этом сохранять боеспособность. Это спортсмен ни на что не годен без хорошей жратвы. Я не спортсмен. — Спички-то у тебя были? — Была зажигалка, но она при падении разбилась. — Но ведь ты разводил костер? — Ни фига. Пичужек я так харчил, сырыми… — Ты!.. — Яна захлебнулась дыханием. — Да, Яночка, да, — усмехнулся Север. — Я приспособлен выживать в любых условиях. Моя подготовка в чем-то даже круче спецназовской. А лес я хорошо знаю — все же бывший егерь… — Ну ты, Север!.. — девушке не хватало слов. — Подожди… А как тебе удалось не порвать эту свою одежду, которая на тебе? Или она в принципе не рвется? — Рвется она с трудом, но дело не в этом. Просто поверх нее на мне был дорожный костюм — кожаная куртка, кожаные штаны… Я их потом закопал, когда к городу вышел, — чтобы не светиться. А шлем закопал еще раньше. — И что ты собирался делать? Ну, если б меня не встретил? — Не знаю… Бомжевать пока. — А в Москве у тебя друзей не осталось? — Я ж тебе говорил… Паша Кузовлев, врач, и его жена Лиза. Но их телефон есть в моей записной книжке, так что к Кузовлевым мне соваться нельзя — их могут замазать укрывательством, а то и соучастием… Менты ведь наверняка проведут баллистическую экспертизу моего ствола, а он паленый, на нем столько трупов висит — не счесть. И плевать, что все трупы бандитские, что я ни разу не обидел ни одного невиновного человека, — менты все равно обязаны посадить меня. Работа у них такая. — А почему ты ствол не сбросил? — Держал про запас. Не новый же покупать, если вдруг понадобится. — Врешь! — заявила Яна убежденно. — Конечно, вру… — Север вздохнул. — Ствол — это память о ней… Пусть подарила мне его не она, но ствол — это хоть косвенная память… — О той девушке, нимфоманке? — спросила Яна сочувствующе. |
