– Да! Конечно! Еще хотя бы один день!

Его веки опустились, словно Джеффри хотел скрыть от нее свои чувства. Слипшиеся стрелки ресниц легли на темные тени под глазами, говорившие о смертельной усталости. Однако он привлек Джульетту к себе в объятия и легко встал, тесно прижимая ее к своей груди. Она оперлась рукой о его плечо, наслаждаясь прикосновением к сильным мускулам, перекатывавшимся под кожей. В Джеффри совершенно не ощущалось усталости, когда он зашагал по лужам сырого рва и внес Джульетту в свой новый дом, который собирался оставить при первой же возможности.

Джеффри сказали, что в Канзасе набитый соломой матрац называли периной прерий. Но в этот момент ему было совершенно все равно, на чем лежать: это мог оказаться шелковый диван султана или просто дубовая доска…

– Может, тебе следовало бы сначала отдохнуть? – шепотом запротестовала Джульетта, когда он опустил ее на постель. – Ты, наверное, совсем измучился, особенно после этой ночи бдения.

– Тебе бы сейчас не следовало бросать вызов моей стойкости, Джульетта.

У Джеффри не было времени облечь в слова щемяще-сладкое желание, охватившее его. И дело было не только в том, что ему вскоре предстояло с ней расстаться. Какое-то мрачное предчувствие нашептывало ему, что он должен заявить на нее свои права сейчас, сию секунду, что те сотни лет, на которые растянулась его жизнь, сейчас сократились до этого драгоценного дня. Больше у них не будет времени.

Джеффри намеревался быть нежным, намеревался не давать воли сердцу, но стоило их телам соприкоснуться, как все намерения испарились, сбежав, как поджавшие хвост гончие мчатся от разъяренного кабана.

– Моя!

Он произнес это слово вслух, с жадным рычанием, заявив свои права на нее, на это место и это время – на один-единственный день. А Джульетта бросила его еще глубже в безумие, поднимая свое стройное тело навстречу ему, цепляясь за его плечи, проводя по его соскам своими, когда он пытался оставаться на весу, чтобы не придавливать ее своим весом.

– Ты действительно меня сегодня любишь, Джеффри.

– Я буду любить тебя дольше, чем ты можешь себе представить, миледи.

Услышав знакомое ласковое обращение, Джульетта тихо ахнула, и этот знак наслаждения – гораздо более сильного, чем заслуживало его открытое признание – лишил его остатков самоконтроля. Джеффри погружался в нее – снова, и снова, и снова, – пока ее сладкие содрогания не вызвали ответного пика его страсти, так что к ее крику присоединился его собственный, долго отражавшийся от круглых стен его сложенной из дерна крепости.

А когда их пульс немного выровнялся, Джеффри все начал снова, чтобы Джульетта не подвергала сомнению его силу.

А потом он совершил все сначала – опять, и растянул наслаждение так, как не может длиться ни один сон, добиваясь того, чтобы воспоминаний хватило на целую вечность.

Ведь если мужчине в жизни дарован всего один безупречный день, надо насладиться им сполна.

– Как раз вовремя, – прошептала Джульетта гораздо позднее, когда над прерией разнесся резкий звон колокола, возвещающий вечернюю трапезу. Ей хотелось, чтобы тот, кто возвестил о времени садиться за стол, нашел бы лишний кусочек и для нее с Джеффри. По правде говоря, звон напоминал ее собственный колокол, но поскольку сама она находилась здесь и все утро занималась отнюдь не кулинарными упражнениями, то это казалось маловероятным. Джульетта постаралась спрятать сладкую зевоту и урчание пустого желудка, потянувшись всем телом. Удивительно, как это мышцы ее тела могут то сжиматься до стальной твердости, то таять, как воск, а потом возвращаться к обычному состоянию, ничем не показывая, что только что подверглись такому всеобъемлющему и дивному испытанию.

Бум! Бум! Буммм!

То ли ее движения, то ли звон колокола разбудили Джеффри.