Мадленка побледнела – ей живо вспомнилось, как она извлекала стрелы из тела своего брата. Однако в глазах рыцаря застыла такая мольба, перед которой трудно было устоять. В конце концов, он прав: лучше всего ему умереть.

– Хорошо, я выдерну стрелу, – кивнула Мадленка и подошла к нему. – Только не надо меня благодарить. И убери руку.

Губы рыцаря шевельнулись. Он прошептал что-то вроде: «господь мой…» – и умолк. Мадленка, нахмурив брови, села на землю, упершись ногами, и схватилась за древко стрелы. Оно было мокрое от крови, и Мадленка определила, что острие глубоко застряло в теле.

– Что ж, рыцарь, – сказала она, – я сделаю это, но только потому, что ты сам захотел. Так что не обессудь.

– Вытащи стрелу, – приказал крестоносец одними губами.

– Как тебе будет угодно, – спокойно сказала Мадленка. И с силой рванула древко.

Кровь ручьем хлынула из раны, рыцарь как-то странно всхлипнул и откинулся назад. Струйка крови побежала из его рта. Он закрыл глаза и стал валиться на бок.

Мадленка поднялась, совершенно ошеломленная. В руках она держала в точности такую же стрелу, как те, что убили ее брата.

в которой происходит еще меньше

Мадленка приняла решение моментально. Она бросилась к остаткам хлеба, выдрала мякиш и стала озираться вокруг, ища какое-нибудь целебное растение. Поблизости не оказалось ничего, кроме самого обыкновенного подорожника, но и этого было достаточно. Девушка в спешке накрошила листьев подорожника, смешала их с мякишем и, перевернув синеглазого на спину, стала спешно залеплять его раны. Увы, таков был уровень современной ей медицины (кто читал «Огнем и мечом» Сенкевича, наверняка вспомнит, как раны тамошнего витязя лечили, заталкивая в них хлеб, намятый и вовсе с паутиною).

– Эй, – говорила она, исполняя свою нелегкую работу, – ты, как тебя там, звезда морей, воин солнца, не смей умирать! Мне еще порасспросить тебя надо…

Кровь перестала течь, однако рыцарь не двигался. Мадленка подождала немного, приложила ухо к груди крестоносца, но ее прикрывали доспехи, и черта с два разберешь, бьется под ними что-нибудь или нет. Мадленка потрогала рыцаря за щеку – щека была теплая, даже горячая. Она встряхнула его руку, уловила у запястья слабое биение и обрадовалась.

– Я молодец! – объявила она, ибо больше похвалить ее было некому.

Но прошло немало времени, прежде чем рыцарь снова открыл глаза и посмотрел вокруг себя безучастным взором. Когда же он увидел возле себя ненавистного рыжего отрока, весело скалившего зубы, на лице рыцаря отразилось такое бешенство, смешанное с отчаянием, что Мадленка испугалась. Раненый приподнял голову и посмотрел на рану на боку, забитую мякишем, после чего негромко и выразительно стал крыть своего благодетеля и спасителя последними словами, которые одинаковы во все решительно эпохи.

– И ни к чему так отчаиваться, – заявила Мадленка, когда рыцарь умолк и, подавившись кровью, закашлялся. – Смерть твоя впереди, и, может статься, до заката ты не доживешь, так что зря убиваешься, поверь мне.

– Значит, ты решил взять выкуп! – процедил сквозь зубы синеглазый, когда перестал кашлять.

– Выкуп? – растерялась Мадленка. – Какой, к дьяволу, выкуп?

– Я же сказал, я уничтожил Белый замок, – угрюмо сказал крестоносец.

– И что мне с этого? – вне себя вскричала Мадленка. – Что ты этим хочешь сказать?

– Я истребил всех его жителей, – продолжал рыцарь ровно. – Всех, – подчеркнул он, – даже детей и стариков.