Капитан немедленно вызвал Земляченко и устроил ему разнос. Андрею пришлось стоять навытяжку и отвечать: «Есть!», «Так точно, товарищ капитан».

От Моховцева он выскочил во двор разгневанный. И чуть не столкнулся с Зиной, которая направлялась в здание. Взгляд его упал на расстегнутый воротник старенькой гимнастерки.

Девушка механически откозыряла. Но Андрей, вместо того чтобы ответить, ястребом набросился на нее:

— Почему воротник расстегнут?

Она испуганно вскинула на него глаза. И юноша сразу заметил, какие они у нее: светлые, с голубым отсветом, как морская вода в тихую погоду…

— Есть, товарищ лейтенант, застегнуть воротник!

Пальцами правей руки она ловко продела в петельку незастегнутую пуговицу — в левой держала утюг: наверно, гладила и выбежала на минутку, за горячими углями, — и вопросительно посмотрела на офицера.

— Идите! — махнул рукой Андрей. Весь его гнев словно волной смыло. «И чего я прицепился к девушке? Конечно, нужно требовать дисциплину, аккуратность, но тон! Ведь я просто кричал!.. И этот светлый, удивленный взгляд… Нехорошо…» Вдвойне расстроенный, направился лейтенант к радиостанции.

«Обиделась или нет?» — думает сейчас Андрей. Он хочет прочесть ответ на ее лице, но оно спокойно, непроницаемо. Прошло уже несколько часов, как наряд пришел на батальонный пост, а Зина словно и не заметила его до сих пор. «Наверно, обиделась. Ну что ж? Не извиняться же мне. Только этого недоставало! Так вся дисциплина кувырком пойдет».

Говорят, что, если внимательно смотреть на человека, он это почувствует. И правда, Зина на миг повернулась, подняла взгляд на Андрея…

За окнами оперативной комнаты темнеет. Вечернее небо, словно гигантская маскировочная сеть, накрывает взбудораженную войной землю. На батальонном посту начинаются наиболее напряженные часы.

Звонит телефон. Меретина, которая дежурит на линии первой роты, быстро подымает трубку и громко повторяет сообщение отдаленного наблюдательного поста.

— Воздух! Квадрат сорок пять ноль восемь, три «Юнкерс-88», курс сто восемьдесят, высота пять тысяч, время двадцать два часа семнадцать минут.

Даже в такую минуту ее лицо не теряет какой-то спокойной античной красоты. Оно будто отлито из светлой меди, неподвижно, только губы выговаривают четкие слова боевой тревоги.

— Воздух! — подает команду Грищук. Он стоит возле планшета, словно вырезанный из того же дерева, что и крепкий круглый стол. — Передать на все ротные посты!

Девушки крутят ручки полевых телефонов, и в комнате звучит разноголосый хор:

— Воздух! Квадрат сорок пять ноль восемь, три Ю-88, сто восемьдесят, пять тысяч.

Планшетистка Незвидская делает первую пометку на оперативной карте района.

И снова на какую-то минуту становится тихо. Грищук смотрит на ручные часы.

— Меретина, проверьте, почему нет сообщения с поста ноль двенадцать. Противник уже должен проходить над ним.

Телефонистка не успевает оттянуть приплюснутую ручку полевого аппарата, как он звонит сам.

— Воздух! — объявляет Меретина. — Квадрат сорок пять десять, три Ю-88, сто восемьдесят, пять тысяч, время двадцать два двадцать.

— Гуськова! — приказывает Грищук. — Передавайте на главный пост. — И склоняется с карандашом над планшетом.

Андрей наклоняется вместе с ним.