— В такое время, когда идет война, когда вокруг столько горя и крови, вы… — Смоляров от возмущения не мог найти нужных слов, — вы… о своем одиночестве думаете, об обидах, сердечных?

— Я понимаю тебя, Павел Андреевич, — перебил его комбат. — Но ты напрасно горячишься. Что касается Горицвет, то у меня с ней ничего не было и нет. Повторяю, взял ее в ординарцы потому, что — парикмахер, не хотел для личных услуг отрывать бойца. Кстати, пока ты ездил, я уже отказался от ее услуг. Теперь она дежурит на батальонном посту, а я возьму другого ординарца… Вот так… Видно, плохо ты меня еще знаешь, Павел Андреевич. Строг я насчет баловства…

— Для других?

— И для себя. Больше, чем для других, — вздохнул Моховцев. — Могло, конечно, все иначе сложиться. Иной раз на душе такое, что вот взял бы и подал рапорт, что женюсь на Марии. Она ведь тянется ко мне, замечал. Это верно… Но ведь это для человека еще не все…

— Говорите, ничего плохого нет с девушкой. Но почему такие разговоры среди солдат?..

— Не слышал. А чтобы не было разговоров, об этом ты первый позаботиться должен, — с упреком сказал Моховцев.

Смоляров ничего не ответил.

— Ты мне веришь? — глядя в упор на замполита, вдруг спросил Моховцев.

Смоляров молча ходил по комнате.

— Ах не веришь, — медленно произнес комбат. — Или, как говорится, не до конца веришь… Добрая же у нас с тобой служба пойдет да боевая работа, если замполит командиру верить не будет!.. Ну так вот что: ради службы и дружбы скажу тебе, чего никому не сказал бы… коль уж сам в душе разобраться не можешь… Да не мельтеши ты перед глазами, когда с тобой говорят! — вдруг рассердился Моховцев.

Смоляров остановился и с размаху сел в кресло.

— Есть у нас в батальоне девушка… Другой такой не сыщешь. Я с ней от самой Волги иду. И глаз не свожу. А она вот не догадывается… Но ты, замполит, не беспокойся. Чепе не будет… Закончится война — тогда дело другое. Поговорю с ней после войны, если живы останемся. А пока потерпим… А кто она, не спрашивай, это я пока один знать должен…

Моховцев умолк. Смоляров сидел в кресле нахохлившись.

В дверь резко постучали. Моховцев обрадовался этому стуку и громко сказал:

— Войдите!

Он поднялся и чиркнул зажженной спичкой над фитилем фонаря.

На темном пороге появился техник-лейтенант Сазанов. Подслеповато щурясь на свет, он сделал два шага и отрапортовал:

— Прибыл по вашему приказанию.

— А-а, Сазанов! Хорошо.

Моховцев взял со стола большую схему радиосвязи, перечеркнутую крест-накрест красным карандашом.

— Никуда не годится! Ясно? — В голосе комбата зазвучали властные нотки, хорошо знакомые офицерам и солдатам части. Черты его лица, освещенного сбоку, стали более рельефными, суровыми. — У вас, — продолжал капитан, — не учтена мощность станций, особенности местности. Две станции в лесу выставили, еще одну — в лощине. Что это за радиосвязь между ротами будет? Чепуха, а не связь! Ясно? А?

Техник-лейтенант стоял навытяжку, моргал глазами и кивал головой.

Смоляров не вмешивался, наблюдая за командиром и за Сазановым.

Ему вдруг вспомнился известный в батальоне анекдот о находчивости техник-лейтенанта.

Добродушный начальник станции был влюблен в конденсаторы, лампы и провода, поэтому ходил погруженный в свои мысли, был рассеян и часто попадал на «беседу» к Моховцеву, который не терпел расхлябанности.