Тан шел, время от времени посвистывал, слушал, где отозвалась собака, кивал своим мыслям и двигался дальше. Такой волк сам на тебя не выйдет, поди его загони… Княжьи охотники после жалобы старейшины поскакали по лесам с неделю, перепортили окрестных девок — спасибо, он заранее Люту спрятал, — выпили всю брагу да и уехали. А этот, поди, забрался в логово, приволок туда пару овец, лежал да ухмылялся. Только найти его не получалось. Тан не умел думать по-волчьи… вернее, по-волчьи кое-как выучился, да только это был совсем другой зверь. И все же он надеялся — рано или поздно мерзкая тварь как-нибудь да ошибется. Не заговоренное же это чудовище! Может, оставит отпечаток лапы на влажной земле у ручья или клок шерсти на ветке — уже что-то!

Тан смотрел себе под ноги и по сторонам, но даже подумать не мог, что глядеть нужно вверх. И что нарост мха на поваленном дереве, под которым пришлось пролезать на карачках, окажется… тем самым. Тан даже глаза запомнил, желтые, смеющиеся, выстрелил в упор раз и два, а потом пришла боль. Он успел еще свистнуть, но не был уверен, что у него получилось дозваться… и что не надо бы звать…

* * *

Люта была далеко — там следы того самого алели ярче заката на мягкой траве, пускай она давно распрямилась, — когда услышала выстрелы и свист отца. Странный какой-то, прерывистый… И еще два выстрела следом. И еще. И помчалась в ту сторону со всех ног, даже не думая, в какую ловушку может угодить. Хорошо еще, успела притормозить и принюхаться.

Когда она высунула нос из кустов, какой-то незнакомец снимал шкуру с того самого — не узнать его если не с виду, так по запаху она не могла. А отец… Отец лежал в сторонке, с ружьем в руках, будто не расстался с ним даже в смерти.

У незнакомца тоже было ружье, да не вроде Тановой старой двустволки, намного страшнее, но Люта об этом не подумала — кинулась на грудь к отцу и завыла на весь лес.

— Эй, это еще что? — незнакомец сперва шарахнулся, потом, наверно, заметил красный ошейник: — Ты его собака, что ли? Ну… сильно волкособака, конечно, но если ты меня жрать не будешь, я тебя не трону. Договорились?

Люта его не слышала — плакала так, что отзывались стаи за болотом, плакала по единственному человеку, который заботился о ней, который не считал ее…

— Эй! — Чужая рука легла на холку. — Хватит выть, а то дружки этого вот явятся, а у меня не полный патронташ. Поохотился… Знал бы, приберег. А его вот патроны мне не годятся.

Люта захлебнулась, а потом подумала: отец сказал бы так же. Сначала дело, потом уж все остальное. Поплакать она сможет и в одиночестве.

— Это вот я точно жрать не буду, а ты, если захочешь, сбегаешь, — чужак кивнул на ободранную тушу того самого.

Как так, пришел человек… и убил его? Даже не понял, кого именно?

— А вот шкура знатная, шкуру возьму, — продолжил незнакомец. — Ну и, конечно, человека этого надо похоронить честь по чести. У него ведь наверняка родня есть в этой вашей деревушке…

«Нет, никого», — подумала Люта.

— Нет, никого, — ответил староста, когда чужак, пыхтя и надрываясь, стащил тело Тана вниз. — Только дочка, но она никуда не выходит. Не знаю, что с ней, Тан никогда не говорил. Болеет, что ли. Собаку вот знаю. Тан сказал, что стал неважно видеть, поэтому заказал ей красный ошейник — а то так выскочит из кустов, он и пальнет, не признавши… Она не страшная, не бойтесь. На волка малость смахивает, но у нас половина таких.

— Я и не боюсь, — чужак погладил Люту меж ушей.

Его звали Айлан — тоже чужое имя, нездешнее.