Он снова поднимает палку.

И вдруг юный Краавмейстер кричит резким, пронзительным голосом. Наконец-то у мальца упрямство вышло наружу, наступил катарсис.

Учитель кладет палку на кафедру, натягивает штаны на исполосованный зад мальчишки и произносит:

— Так! Будешь теперь помнить, что картошку едят, а не мажут ею двери!

Мальчуган хнычет, у него кислое, все в подтеках от слез лицо. Но все же он опять на своих ногах, а не скрюченный лежит на колене у Поммера, а это уже большой шаг вперед.

— Ступай на кухню, умойся! И отчисти дверь.

Тем временем в классе отделяют «овец» от «козлищ».

Кто совсем безголосый или не умеет выводить мотив, те, естественно, «козлища». Им не место на уроке пения; незачем тут торчать зря и гримасничать, такие Поммеру не нужны. Всех мальчишек, у которых душа не певучая, собирают и под водительством Арнольда Кообакене посылают в дровяной сарай, складывать поленья в штабеля. Должна же быть польза и от бездарных.

Кто же они такие — те, что никак не выводят напев?

Разве это так важно?

Двое-трое просто упрямцы, дома их научили, что пение — не мужское дело, и они в жизни не раскроют рта ради пения, хоть убей. Одному батрацкому сыну отец сказал, что в их роду никто не умел петь, зачем же и ему учиться. Первое дело — работа, хлеб насущный, а распевать песни не столь важно. Пусть поют те, кто сыт по горло.

Это, конечно, верно, но кому же тогда петь? Многие ли сыты? И сыты ли все те, кого такими считают? Впрочем, складывать дрова в сарае тоже совсем не плохо. Можно и поозорничать, если пораньше управишься или Арнольд Кообакене чуть отпустит вожжи.

Юный Краавмейстер умывается в кухне учителя и возвращается на свое место. Он-то певец что надо — и останется им, даже если зад весь в рубцах.

Поммер стучит смычком по столу: внимание! Затем он кладет подбородок на скрипку и начинает ее настраивать. Это надо делать очень тщательно, нет ничего хуже, чем фальшивый звук.

Он проводит смычком по струнам, прислушивается и подвинчивает колки. Поглядеть на него так — Поммер сейчас кажется необыкновенно нежным. Он благоговейно вслушивается в звуки скрипки. Лакированная желтая скрипка будто нашептывает в его большое волосатое ухо что-то манящее, мягкое.

В ушах детей это пиликанье звучит так:

Ни-ить! Ни-ить! Ни-ить! Ни-ить!

Пря-жа! Пряжа! Пряжа!

Шнур-р! Шнур-р!

Узел!

Наконец нужный тон нащупан. Это большая радость. Глаза у детей сияют, звонкие голоса заполняют школу. Даже тем, кто складывает дрова, становится веселее. И вдруг кому-то из них в глубине души становится жаль, что он не умеет петь. Конечно, вслух они об этом не говорят, какое там! Только с еще большим ожесточением швыряют серые осиновые поленья, словно те в чем-то виноваты.

Солнце в небе прошло уже немалый путь и забежало далеко за линию полудня. Оно проделало три четверти своего круга над школой и сейчас как раз выглядывает из-за ее крыши, косо светит в дверь дровяного сарая, на сухие поленья для поделок, что стоймя стоят в углу.

В классе солнечные лучи тянутся к карте полушарий и, пробившись через светлый поток пыли, отсвечивают на Великом океане. Поммер отбивает такт, напряженно и сопереживающе смотрит на детей.

Все течет в Великий океан, все — как вода, будь это песня или весна. Течет и Поммер, медленно, неподатливо, но все же течет. Великий океан всюду, и школа в Яагусилла всего лишь крошечный островок с сорока двумя учениками, с Библией, цифирью и керосиновыми лампами. Простая житейская правда, точно теплый весенний ветер, окутывает все, стирает краски и все заставляет течь в одном направлении.

Что видят дети своими чистыми голубыми глазами сейчас и что увидят в будущем?

Знают ли они, что Поммер, этот скуластый человек в белом шейном платке, открывает перед ними волшебные ворота в страну, где хозяевами будут только они? Велика ли беда, что в этих воротах стоят слово и палка.