Поммер стоит поодаль и подбодряет детей глазами. Ведь и инспектор такой же человек, хотя он и приехал из города в санях с бубенцами и говорит на другом языке. И ему послано это письмо с прошением, которое написано в волостном правлении!

Он — судья — испытывает детей Поммера, и он напишет все, что здесь увидит и услышит. И его устами заговорит справедливость — справедливость призванных и облеченных властью. Да, но разве не учился у Поммера арифметике и слову божьему и сам Краавмейстер? Ведь из его, Поммера, уст услышал он слово о любви к человеку, и все же он, не моргнув глазом, предал в вехмреском трактире своего учителя…

Поммер кивает после каждого верного ответа.

Инспектор заканчивает урок и складывает бумаги.

А незабудку инспектор вовсе и не трогает, она остается на столе.

Вечером инспектор соглашается, чтобы Поммер отвез его на станцию к поезду. Учитель прилаживает к саням спинку, запрягает лошадь и расстилает на ноги городскому господину толстое покрывало. Здоровье прежде всего.

Инспектор сидит в углу саней, с поднятым воротником. Резкий ветер швыряет в лицо снег, взвихривает белые поля вдоль дороги. Поскорей бы добраться до теплой станции, был бы там горячий чай, впрочем, на маленькой станции, небось, нет даже буфета. Придется ждать, пока доедешь до Юрьева. Только бы не схватить кашель.

Что ему делать с этим хмурым человеком, что правит лошадью рядом с ним? Ученики владеют языком не лучше и не хуже, чем везде, все точно так же, как во всех школах его округа, — сквозь государственный язык звучит родной, изучение государственного языка принимается как принуждение, что таковым, конечно, и является. Разве он, например, русский, стал бы добровольно говорить на немецком или китайском? Само собой — нет. Но с малыми народами дело другое… Несколько лет назад местные газеты воевали во всю против онемечения, теперь же, после реформ, они попрятались как от дождя под стреху — перед фактом твердой воли царя слить воедино местные народы с великороссами и тем самым позитивно разрешить вопрос остзейских провинций на веки веков.

Он спрашивает у Поммера, далеко ли еще до станции; пальцы его ног коченеют, несмотря на покрывало. Недалеко, отвечает учитель, вот проедем один холм, лес позади останется, а там и станция будет видна.

Знает ли этот человек о прошении или не знает, думает инспектор и пытается прочесть это по лицу учителя, насколько позволяют вьюга и темень. Однако замкнутое спокойное лицо человека не отражает ничего. Лица эстонцев, с ними просто беда, — никогда не узнаешь, о чем думают люди. И инспектору вспоминаются истории об индейцах, именно такими их и описывают — замкнутыми и затаенно злыми.

Что думает Поммер, на что он надеется, если знает? Почему не заводит об этом разговор? Или, может, считает, что инспектор совершает свою обычную поездку?

Нет, Поммер не спрашивает. Он ни перед кем не в долгу, скорее — напротив. Он встретил инспектора с само собой разумеющимся достоинством, будто это его сослуживец, но не более того.

Кто этот Поммер все-таки? Какое из прошений ближе к истине? Прошлогоднее или нынешнее?

По-своему этот старый учитель заслуживает уважения. Как уютно обставлен его старый хуторской дом! Направляясь в Яагусилла, он не надеялся увидеть что-либо подобное. Сгоревшая школа, маленькая и бедная волость, чего тут ожидать, думал он. Но на самом деле дело далеко не так уж плохо, да, если воздать должное истине. Скипятили даже чай… а этот маленький, милый цветок, незабудки в книге, все это так приятно.

Да, Поммер опытный учитель, знает свое дело. Жаль только, что не православный. С православными школами трудности, как раз в них обучение государственному языку на гораздо более низком уровне, чем в школах лютеранских, как это ни странно.

Что скажет директор народных школ в Риге, когда услышит о новом прошении? Прошлым летом он, инспектор, уже получил головомойку, когда тянул время и ничего не предпринимал, чтобы отстранить учителя, который не знает как следует государственный язык, хотя есть на то предписание министерства народного образования и вдобавок еще жалобы, посланные с места.