Может быть, не даже, а особенно мужчины в черепаховых очках, – если верить карикатурам, которые Мирьям рассматривала в номерах “Плейбоя”, принадлежавших старшему брату Лорны Химмельфарб, когда приходила слушать Элвиса в подвальный этаж к Химмельфарбам. Что-то же должно ею овладеть – помимо самого желания, чтобы ею овладели. Она подтащила Портера к постели, так что он оказался на коленях, будто в молитвенной позе перед ее шатром. Притянула его за ремень. Расстегнула ширинку и произвела розыски внутри. О боже, да он – такой приятно длинный, совсем как палец, поймавшийся в китайскую ловушку-капкан, какой стали для него слишком тесные трусы, – он даже не был обрезан! А еще он выстрелил липкой жижей ей в ладонь, как только она обхватила головку и нащупала эластичный кожаный капюшончик. Потом вздохнул и стал осыпать мелкими жадными поцелуями ее губы, подбородок и нос, как будто одновременно благодарил ее и фальсифицировал собственную победу. Смотри, ты – моя, значит, я тобой овладел! Хотя на самом деле это она им овладела – да и то нечаянно. Та же история, что с бесконечными словесными завоеваниями: Мирьям вечно сражала мужчин раньше, чем сама задавалась такой целью.
Они целовались и обнимались так же страстно, как и в кабинке бара “Сидар”, их тела продолжали играть роли, отведенные им в этой еще не завершенной истории. Мирьям продолжала сжимать его достоинство, постепенно делавшееся все мягче, и наконец ее неудобно выкрученное запястье стало единственным твердым предметом внутри его трусов. Пожалуй, Мирьям испытала куда больший натиск чувств на мосту или на Вашингтон-скуэр, получила большее удовольствие, когда Портер прикасался локтем к ее груди или прижимался коленом к ее паху, чем получала сейчас, копошась у него в штанах, трогая обмякший липкий член. А потом в комнату вломилась Роза – как исполинша, как кэрролловская гневная Черная Королева, в стеганом халате поверх газовой ночной рубашки, с таким упреком, написанным на лице, что внезапно сюжет истории переменился. Он уже не имел никакого отношения к их телам, к наготе и желанию Мирьям и к тем действиям, которые Портер, быть может, собирался совершить, а может быть, и не собирался. Все, что осталось от этой истории, – это запоздалая мысль о том, как же крупно повезло Мирьям, что, раздев Портера, она не успела зайти дальше. Хотя Мирьям понимала, что Роза ничего не видела, в голове у нее успела промелькнуть шальная, нелепая мысль: да ведь Авраам Линкольн наверняка тоже был необрезанный – не может же Роза против этого возражать, правда?
– Мне что – вызвать полицию?
– Не надо, мама.
– Что значит “не надо, мама”? – Роза никогда не упускала случая встрять в интеллектуальный бой, в словесную перестрелку: зачем отказывать себе в очередной победе?
– Пожалуйста, не делай из мухи слона, Роза.
В комнату ворвался свет из гостиной и прихожей: позади себя Роза оставила зажженными все лампы. Похоже, Роза давно уже не спала, а ходила взад-вперед и подслушивала. В таком случае она очень ловко выбрала самый неподходящий момент, чтобы вломиться и устроить скандал. А впрочем, тут и выбирать-то, пожалуй, не из чего особенно было.
– Не учи меня про слона и муху. Не учи меня! Если я и не стану вызывать полицию, так это не из жалости к вам, а скорее из опасения, что арестуют меня – за материнскую халатность!
Розино заявление – смелое, громкое, театрально-напыщенное – заглушило собой какие-то слабые, хрипловатые, запинающиеся звуки: наверное, это Портер, водружая на место очки и задергивая молнию на помятых штанах, пытался извиниться или представиться, а может быть, и то и другое одновременно. Тут Роза переменила тон, переключившись на язвительную манеру Барбары Стэнвик:
– Кстати, голубчик, имей в виду: это изнасилование. |