– О'кей, мистер Умник, – сказал Джордино. – Тогда объясните мне это.

Питт проследил за взглядом Джордино и несколько секунд потрясение всматривался в рисунок на камне. Он был выполнен в примитивной манере – так обычно рисуют дети, – но поражал точностью тщательно выписанных деталей. По реке плыло судно, окруженное рыбами и крокодилами. Трудно было представить себе, что в раскаленном аду за стенами пещеры когда-то текли реки и по ним плавали крокодилы.

Он подошел поближе, не веря своим глазам. Но его внимание было приковано не к рыбам и крокодилам, а к судну, плывущему среди завитков, обозначающих течение реки. Корабль не походил на суда египетской постройки, он резко отличался от них своей конструкцией, гораздо более современной. Силуэт над водой представлял собой сильно вытянутую усеченную пирамиду. По бокам торчали круглые трубки. На палубе под развевающимся флагом стояли люди в различных позах. Изображение растянулось почти на четыре метра по крупнозернистой поверхности скалы.

– Броненосец, – в замешательстве произнес Питт. – Броненосец военно-морских сил Конфедерации южных штатов.

– Откуда ему здесь взяться? – удивился Джордино, совершенно сбитый с толку.

– Оттуда! – отрезал Питт. – Должно быть, это тот самый, о котором рассказывал старый старатель.

– Выходит, это не миф?

– Здешние художники рисовали только то, что видели сами. А тут даже боевой флаг конфедератов нарисован правильно. Именно такой был принят к концу войны.

– Может быть, морской офицер мятежников бродил по пустыне после войны и нарисовал его?

– Он бы не стал подражать стилю местного искусства, – возразил Питт. – В этом рисунке нет никаких признаков западного влияния.

– А как тебе эти фигуры, стоящие на каземате? – спросил Джордино.

– Очевидно, морской офицер. Вероятно, капитан.

– Да я о другом говорю, – прошептал Джордино, на лице которого застыло неверие.

Питт осмотрел с головы до пят фигуру человека, стоящего рядом с капитаном.

– И кто же это, по-твоему?

– Я уже не доверяю моим сожженным солнцем глазам. Надеюсь, ты сам мне скажешь.

Мозг Питта отказывался принять объяснение, которое казалось невероятным.

– Кто бы ни был этот художник, – пробормотал Питт в изумлении, – но нарисовал он человека, поразительно похожего на Авраама Линкольна.

Далеко за полдень Питт вышел из пещеры под беспощадное солнце и установил свою трубу для очередного определения направления. Всего лишь несколько минут провел он в этой открытой духовке, но успел почувствовать себя оплывшей восковой свечой. Он наметил большую скалу, торчащую на горизонте километрах в пяти прямо на восток, как цель, до которой предстояло добраться за первый час пути.

Возвратившись обратно в холодный комфорт пещеры с настенными росписями, Питт изо всех сил старался не выказывать ни усталости, ни слабости. Но тяжесть его состояния словно в зеркале отражалась в запавших глазах Джордино, в грязной одежде его друга, посеревших от пыли волосах и особенно – во взгляде того, кто дошел до края своего терпения.

Друзья прошли вместе через несчетное количество опасностей, требующих выдержки, но еще никогда Питт не видел в глазах Джордино выражения покорности. Джордино по сути своей был прагматиком. Он встречал любые огорчения и удары лицом к лицу, с характерной для него прямотой и стойкостью. В отличие от Питта он не мог воспользоваться силой воображения, чтобы отогнать мысли о жажде и боли, пронзающей тело, молящее о ниспослании хотя бы капли воды и пищи. Он не мог отвлечь себя от видений сказочного мира, и его мучения и отчаяние усиливались видениями плавательных бассейнов, немыслимых тропических напитков и бесконечной череды буфетных стоек, уставленных деликатесами.