— Карнего и Педросо? — живо спросил дон Мигуэль.

— Да, именно их.

— Признаюсь, я очень мало их знаю, но и то немногое, что мне известно, характеризует их далеко не лучшим образом.

— Зато я их знаю достаточно хорошо. Эти негодяи, весьма полезные при случае, достойны виселицы и мешка и, по-моему, их следует держать постоянно при себе. Не отпускайте их ни на шаг, дон Гутьерре, послушайтесь меня.

— Будет сделано, как вы советуете, сеньор.

— Ну, а теперь, после того, как мы обсудили все вопросы, позвольте нам, дон Гутьерре, пожелать вам покойной ночи, — продолжал француз, вставая. Дон Мигуэль тотчас же последовал его примеру.

— До завтра, сеньоры, — отвечал дон Гутьерре, провожая их до дверей. — Надеюсь завтра услышать от вас добрые вести.

— Постараемся, сеньор.

Дон Луи и дон Мигуэль простились с доном Гутьерре и покинули гостиницу.

Было около девяти часов; ночь выдалась великолепная, светлая и прозрачная, которая несвойственна этому климату. Темно-синее небо сияло мириадами ярких звезд, тростник на озере колыхался под легким дуновением ветерка, таинственно нашептывая что-то.

Дон Луис и дон Мигуэль некоторое время шли рядом.

— Что с вами, дон Мигуэль? — спросил, наконец, француз. — Вы сегодня что-то особенно грустны.

— У меня и в самом деле тяжко на душе, дорогой дон Луис.

— Я не понимаю, чем можно объяснить такое мрачное настроение.

— А это потому, что вы ничего не знаете, — ответил молодой человек, стараясь подавить вздох.

— Но я буду знать, если вы мне скажете.

— Мне нет резона скрывать от вас то, что, может быть, через несколько минут вы узнали бы от другого.

— В чем же дело, скажите Бога ради, друг мой? Вы меня просто пугаете!

Они как раз подходили к Главной площади, сверкавшей огнями и запруженной толпой гуляющих, которые после душного дня, проведенного дома, наслаждались ночной прохладой.

— Знаете что? — предложил дон Мигуэль. — Давайте зайдем вот в эту неверия , там удобнее беседовать, нежели на ходу, среди толпы.

— Как вам будет угодно.

Они вошли в лавку и сели за столик у двери. Дон Мигуэль приказал подать им тамариндовой настойки и, дождавшись, когда они останутся одни, сказал:

— Друг мой, настало время вам узнать, что меня так страшно мучает. Я солгал дяде.

— Вы солгали? Вы? — вскричал дон Луис. — Этого не может быть!

— Благодарю вас, — отвечал молодой человек улыбаясь. — К сожалению, это правда. Я солгал, но, — поспешил он добавить, — я в этом не виноват.

— Признаюсь, я совсем вас не понимаю, — сказал дон Луис. — И с большим нетерпением жду, чтобы вы объяснили понятнее.

— Моего отца нет в Мехико, и он сюда не приедет… Он просто не может приехать.

— Что вы говорите?! — вскричал француз с нескрываемым изумлением.

— Истину. Мой отец по распоряжению губернатора Соноры находится как бы под арестом у себя на гасиенде Аквас Фрескас. Поэтому он не только не в состоянии помочь моему дяде бежать, но, напротив, сам рассчитывает на его помощь… А теперь посоветуйте, что я должен делать.

— Гм! Случай серьезный, признаюсь вам, дон Мигуэль.

— Боже праведный! Это я и сам знаю! — горестно воскликнул молодой человек.

— Но, — продолжал француз, — при всем при том пока не от чего приходить в отчаяние.