Голод, участившиеся травмы, несносные бытовые условия, которые день ото дня только ухудшались, до крайней степени подрывали здоровье узников. Сказывался на их состоянии и гнилой климат: непреходящая сырость, беспрестанные ветры и шторма. Неизлечимые болезни косили каторжников одного за другим. Резко сдал и Юлай Азналин. Закованный в кандалы, он был лишен возможности передвигаться и дышать свежим воздухом. От неподвижности у него воспалились суставы и мучительно болели ноги. Не избежал Юлай и цинги.

Чтобы хоть как-то облегчить отцу страдания, Салават обкладывал его ноги целебными растениями, пробовал кормить произраставшими на полуострове шиповником, черникой и другими ягодами. Но этого было слишком мало! После целого дня каторжного труда много ли насобираешь. Вот если бы избавили Юлая от оков да разрешили выходить, он бы сам находил нужные ему растения и, кто знает, может быть и вылечился бы. Так ведь нет, никто и не думает с него путы снять. Боятся, видно, эти крысы да суслики старого орла!

Выслуживаются перед Абей-батшой ее холуи, знай себе, бьют и обзывают подневольных последними словами, заставляя их вкалывать до полного изнеможения.

Боясь лишний раз потревожить сына, Юлай крепился что было сил, сдерживая стоны, только вот одышки скрывать не мог.

— Салауат, улым… Брось, не возись со мной. Разве мало тебе твоих мук, — подал он слабеющий голос. — Все равно от меня никакого толку…

— Зачем ты так, атай? Поправишься еще, Алла бойорха. Ты ведь знаешь, у меня никого кроме тебя нет. Ты — моя единственная опора, — принялся утешать отца Салават.

Юлай призадумался.

— Эх, улым, одряхел я совсем, — с глубоким вздохом ответил он. — Как подохну, не дай меня среди кафыров похоронить. Мне бы куда подальше от неверных, к мусульманам…

— Атай, я тебя умоляю, забудь про смерть. Аллахы Тагаля поможет нам с тобой в родные края вернуться.

Поморщив от боли изможденное лицо, отец тряхнул отросшей седой бородой и, безнадежно махнув рукой, насилу выговорил:

— Нет, улым, мне уже не на что надеяться. Ты — другое дело. Ты еще сможешь вернуться на радость нашим башкортам!

— Вдвоем вернемся, атай, — уверенно произнес Салават, стараясь придать угасающему отцу силы.

Такова уж, видно, природа человека. Где бы и в каких условиях он ни находился, надежда на добрый исход в нем теплится до самого последнего мгновенья. Она подпитывает его и дает силы для жизни.

Легко поддавшись внушению, Юлай немного приободрился и с готовностью откликнулся на сказанное сыном:

— Знаешь, улым, в прежние времена Акбатша миловал преступников. Может, и нас Абей-батша помилует по воле Аллахы Тагаля? Эх, попасть бы на землю нашу родную, вот было б счастье!

— Да услышит тебя Аллах, атай. А уж я-то завсегда душой и мыслями с моим Уралом.

Заслушавшись, Юлай словно забыл о боли. Пока Салават читал, он почти явственно представлял себе природу родного Урала.

— Хорошо, улым, ай хорошо! Стих твой — не прибавить, не убрать. Аж до самого сердца пробирает, — похвалил он сына.

— Будут еще великие перемены в Рясяе, атай. И когда-нибудь мы получим через них свободу, — сказал Салават, стараясь убедить не только отца, но и себя.

— Да какие там перемены! — вмешался в их разговор Канзафар. — Уж два десятка лет мы тут, а все по-старому.

— Как только порядки в Рясяе изменятся, нам по легче станет, помяни мое слово! — возразил ему Салават.

Насчет перемен в России он оказался прав. Екатерина вскоре умерла. Узнав о том, что императрицу заменил сын ее Павел Петрович, пугачевцы торжествовали.