Когда по щекам доньи Мерседес покатились слезы, лицо его передернулось и он зажмурился, словно ядовитая змея воспоминаний ужалила его в сердце.

Он сделал невероятное усилие, сдерживая себя; его рот открылся и тут же закрылся, губы дрогнули, но он хранил молчание.

Казалось, он тщетно старается избавиться от яда, каким полнится его грудь.

Да, ни единая подробность этой сцены не ускользнула от взгляда дона Руиса, но и глаза доньи Мерседес все замечали.

— Дон Фернандо, — произнесла она, — по-моему, дон Руис желает говорить с вами.

Молодой человек повернулся к нему и, опустив глаза, жестом показал, что он слушает.

Видно было, как под этим кажущимся смирением скрыта досада, и тот, кто мог бы постичь, какие мысли подсказаны ему душевным смятением, сказал бы, что блудный сын ждет нравоучения и что оно при всей неизбежности ему неприятно, особенно в присутствии доньи Флор.

Она же заметила это с тою чуткостью, что свойственна только женщинам, и сказала:

— Прошу простить меня, но мне показалось, что хлопнула дверь, вероятно, пришел мой отец, и я хочу сообщить ему добрую весть — сказать о возвращении дона Фернандо.

Сжав руку донье Мерседес и поклонившись дону Руису, она ушла, не взглянув на молодого человека, а Фернандо, опустив голову, ожидал наставлений отца скорее с покорностью, чем с уважением.

Однако после ухода доньи Флор Сальтеадор почувствовал себя свободнее, ему стало легче дышать.

Дон Руис, казалось, тоже испытал облегчение, когда слушателями и зрителями стали только члены семьи.

— Дон Фернандо, — обратился он к сыну, — вы, наверное, заметили, вернувшись, какие перемены произошли в доме, пока вас не было. Кончилось наше благоденствие; наше имущество, и об этом я сожалею меньше всего, заложено или продано. Сестра дона Альваро согласилась пойти в монастырь: я внес за нее вклад; родителям убитых альгвасилов я уплатил некоторую сумму и выплачиваю им ренту. Вашей матери и мне пришлось сократить расходы, мы дошли чуть ли не до нищеты.

Дон Фернандо покачал головой, выражая скорее сожаление, нежели раскаяние, при этом он не терял достоинства и горько усмехался.

— Впрочем, довольно об этом, — продолжал дон Руис, — все забыто, раз вы помилованы, сын мой, и за это помилование я смиренно приношу благодарность королю дону Карлосу.

И отныне я говорю: прощай, горе, и забываю о нем, словно оно никогда и не существовало. Но вот о чем я хочу просить вас, дон Фернандо, просить со слезами на глазах, о чем хочу просить вас с нежной мольбой, о чем я был бы готов просить вас коленопреклоненно, если сама природа не отвернулась бы от отца, преклонившего колени перед сыном, от старика, склонившегося перед молодым человеком, от седовласого старца, умоляющего черноволосого юношу, — так вот, умоляю вас, сын мой, перемените нрав, измените жизнь свою, примитесь за дело. Я приду к вам на помощь и всеми своими силами помогу восстановить уважение к вам в обществе — пусть даже ваши недруги признают, что тяжкие уроки, полученные в дни бедствий, никогда не бывают бесплодны для благородного сердца и светлого ума. До нынешнего дня я был для вас только отцом, вы для меня только сыном, но этого недостаточно, дон Фернандо. Будем же отныне друзьями!

Может быть, между нами стеной встают неприятные воспоминания? Исторгните же их из своего сердца, как я исторгну их из своего; будем жить в мире, делать друг для друга все, что будет в наших силах. Как и обязан поступать каждый отец по отношению к своему сыну, я постараюсь одарить вас тремя чувствами — любовью, нежностью, преданностью. От вас я прошу в обмен лишь одно: в вашем возрасте, возрасте пылких увлечений, вам не дано иметь над собой той власти, какой обладаю я, старик, и я прошу у вас лишь послушания, обещаю никогда ничего не требовать от вас, будьте только честны и справедливы.