Некоторое время Омар молчал, осмысливая услышанное, но затем вскричал:

— Бога ради, Джахан, уж не хочешь ли ты моей смерти? Представляешь ли ты себе, как я командую армией, повелеваю обезглавить какого-нибудь эмира, подавляю восстание рабов? Оставь меня наедине с моими звездами!

— Послушай, Омар. Знаю, тебя не тянет заправлять делами, твоя роль сведется лишь к формальному исполнению обязанностей, а решения будут приниматься и приводиться в исполнение другими!

— Иными словами, ты станешь серым кардиналом, а твоя госпожа — султаном. Ты этого добиваешься?

— Что тебе от того? Тебе достанутся одни почести, без забот. Что может быть лучше?

Теркен Хатун добавила некоторые детали.

— Моя госпожа считает, — продолжала переводить Джахан, — у нас такие неважные правители оттого, что подобные тебе, отворачиваются от политики. По ее мнению, ты обладаешь всеми качествами, потребными для того, чтобы стать превосходным правителем.

— Скажи ей, что те качества, которые требуются для управления государством, — не те, которые необходимы, чтобы прибрать власть к рукам. Чтобы вести дела должным образом, нужно забыть о себе, думать о других, прежде всего об обездоленных, а для того чтобы прийти к власти, нужно быть самым кровожадным из людей, думать лишь о себе, быть готовым расправиться с лучшими друзьями. А я не собираюсь ни с кем расправляться!

Планы Теркен Хатун относительно Омара не осуществились. Он не пошел им навстречу, да и сделай он это, все равно ничего путного не вышло бы, поскольку столкновение между Низамом и Хасаном было неизбежным.

В этот день в зале заседаний дивана против обыкновения стояла тишина, полтора десятка собравшихся в нем молчаливо разглядывали друг друга. Маликшах, всегда такой громогласный, — и тот вполголоса беседовал со своим дворецким, по привычке теребя усы и время от времени бросая взгляд на двух гладиаторов. Хасан, во всем черном, заросший бородой, с изнуренным от недосыпания и усталости лицом и горящим взором, готовым встретиться со взглядом Низама, вышел на середину зала. За ним встал секретарь с бумагами, обернутыми широкой полосой из кордуана.

Великому визирю было позволено сидеть. Седобородый, во всем сером, с пергаментным лбом, он выглядел глубоким старцем, и лишь взгляд его был молодым, скорым, даже искрометным. С ним пришли два его сына, настроенных весьма воинственно.

Рядом с султаном сидел Омар, темный как туча, словно весь свет ему не мил, и перебирал в уме слова примирения, которые ему не было суждено произнести.

— Настал день обещанного отчета о состоянии нашей казны. Готов ли он? — спросил Маликшах.

Хасан поклонился.

— Я выполнил обещание, вот отчет.

С этими словами он обернулся к секретарю, тот кинулся к нему, развязал тесемки кожаной полосы и протянул ему пачку документов. Саббах принялся читать. Первые страницы по обычаю представляли собой выражение благодарности, умные изречения, красивые фразы. Аудитории не терпелось услышать суть.

— Мне удалось сделать точный подсчет всего, что принес казне султана сбор податей в каждой из провинций, в каждом из крупных городов, — провозгласил наконец докладчик. — Я также подсчитал, что принесли нам победы, одержанные над врагом, и на что пошло золото…

Он прочистил горло, протянул секретарю только что прочитанную страницу и поднес к глазам следующую. Его губы приоткрылись, а затем вновь сомкнулись. Установилась полная тишина. Он приподнял листок, пробежал глазами следующий, гневно сложил их.