— Я не знаю. Попробую справиться. Оставьте мне ваш адрес, я вам напишу. Но, Бога ради, не вздумайте мне отвечать.

Нацарапав на клочке бумаги «Аннаполис, Мериленд», я вдруг почувствовал себя уже далеко и испытал сожаление, что моя ознакомительная поездка с Персией была столь краткой и с самого начала не задалась, Когда Ширин протянула руку за адресом, я удержал ее. Наше рукопожатие было кратким, но весьма многозначительным: не только я пожал ее руку, но и она пожала мою, вонзив ноготь в мою ладонь, но не поранив, а оставив на коже отметину. Мы одновременно расплылись в улыбке, а наши уста выговорили одну и ту же фразу;

— Как знать, не пересекутся ли однажды наши пути!

В течение двух последующих месяцев я не видел того, что бы напоминало мне дорогу в обычном смысле этого слова. Покинув Шах-Абдоль-Азим, мы двинулись на юго-запад, по направлению к бахтиарским землям. Обогнув соленое озеро Кум, следовали вдоль одноименной реки, не заходя в сам город. Мои спутники с ружьями на изготовку избегали населенных пунктов, и хотя дядя Ширин и старался поставить меня в известность относительно мест, которые мы проходили — «Мы в Амуке, в Верче, в Хомейне», — это было лишь условностью и означало, что мы где-то поблизости от них. Нам были видны лишь их очертания и башенки минаретов.

В горах Луристана за истоком реки Кум мои спутники несколько успокоились: мы ступили на их территорию. В мою честь был задан пир, мне дали выкурить трубку с опиумом, и я, ко всеобщему удовольствию, уснул. И лишь два дня спустя мы снова пустились в путь. Надо сказать, что преодолеть предстояло еще немало: Шустер, Ахваз, опасную переправу через болота, пролегающие до Бассоры — города оттоманской части Ирака на Шатт-эль-Араб.

Наконец-то Персия осталась позади, я был спасен! Еще месяц предстояло провести в море — совершить переход на паруснике от Фао до Бахрейна, обогнуть Пиратский мыс до Адена, подняться вверх по Красному морю и Суэцкому каналу до Александрии, а там уж самая малость — переплыть на старом турецком пароходе Средиземное море до берегов Константинополя.

Во все время этого бесконечного бегства, утомительного, но прошедшего без сучка без задоринки, у меня не было иного занятия, кроме чтения десяти рукописных страниц допроса Мирзы Резы. Это мне наверняка наскучило бы, будь у меня иные развлечения, однако вынужденное общение с приговоренным к смерти оказывало на меня завораживающее действие, еще и потому, что я легко мог представить себе его: удлиненные конечности, глаза страдальца, одеяние богомольца. Порой мне даже мерещился его измученный голос:

«— Что толкнуло тебя посягнуть на жизнь нашего любимого шаха?

— Те, у кого есть глаза, без труда заметят, что шах был убит на том самом месте, где было нанесено оскорбление сеиду Джамаледдину. Что сделал этот святой человек, потомок Пророка, чтобы его вот так выволакивать из святого места?

— Кто тебя надоумил убить шаха? Кто твои сообщники?

— Клянусь Богом, Всевышним, Всемогущим, Тем, кто создал сеида Джамаледдина и всех прочих смертных, что никто, помимо меня самого и его, не был в курсе моих намерений убрать шаха. Сеид в Константинополе, попробуйте-ка достаньте его!

— Какие указания давал тебе Джамаледдин?

— Когда я был в Константинополе, я поведал ему о муках, которые претерпел по воле сына шаха. Сеид приказал мне молчать: «Перестань стонать, словно на похоронах! Только и умеешь, что охать. Если сын шаха мучил тебя, убей его!»

— К чему же было убивать шаха, а не его сына, причинившего тебе страдания? Джамаледдин советовал тебе ото-мстить ему?

— Нет, я сам сказал себе: «Ежели я убью сына, шах, обладающий огромной мощью, погубит в ответ тысячи невиновных людей».